— Скажите, товарищ, почему вы как художник на своем памятнике именно так хотите защищать наш народ?

— Защита с тыла нужна, чтобы тем, кто в первых рядах, было спокойнее, — объясняет скульптор.

Впоследствии будут говорить, что фигуры за Сталиным — очередь за мясом.

Многие не желают сдаваться. «Нас беспокоит подобный символ. Это не радостное и верное изображение, а какой-то склеп» (четыре подписи в книге отзывов о выставке).

«Кого ведет тов. Сталин? Люди за ним буквально ползут, будто под какой-то стеной. Проект нужно уничтожить и объявить новый конкурс».

«Монумент получится безвкусный. Проекту одного из величайших гигантов истории следует посвятить больше внимания».

Отакар Швец еще не знает, что попал в западню.

Позировать для памятника должны были статисты со студии «Баррандов».

Впоследствии поговаривали, что мужчина, изображавший Сталина, допился до смерти. Никто не знал его фамилии — вся Прага звала «Сталиным», и его психика этого не выдержала.

Швец и Штурсы лепят модели из глины. Поочередно: сначала метровую, потом трехметровую.

Партия и правительство наблюдают за Швецем. Запротоколированные высказывания на его счет во время встречи властей со скульптором 4 января 1951 года занимают двенадцать машинописных листов.

Фигура Сталина не возвышается над остальными! Премьер Запотоцкий говорит, что уже в глине должно быть видно: это памятник героическому, отважному человеку. «Видимо, автор в процессе работы начинает бояться собственных мыслей», — добавляет он.

Восемь министров и премьер спорят: укоротить фигуры за Сталиным или поднять вождя на дополнительный постамент.

Памятник ни в коем случае не должен издалека напоминать саркофаг!

Фигуры за Сталиным слишком декоративные.

Неужели автор не в состоянии основательнее заняться своим делом?

Почему он не хочет лепить глиняные модели и показывать их властям?

В заключение премьер констатирует, что Отакар Швец боится собственного памятника.

Сам скульптор всего этого не слышит. Его с помощниками пригласили на встречу только спустя сорок пять минут. Сначала объяснения дает архитектор Штурсова: фигуру Сталина не поднимали намеренно, ибо в таком случае его оторвали бы от народа, а ведь он ведет народ и сам из него вышел.

Швец объясняет, что, если Сталина — согласно желанию членов правительства — сделать выше всех остальных, у памятника будет два разных масштаба. «С художественной точки зрения это недопустимо», — говорит он.

Правительство покупает ему более просторную мастерскую, прежняя становится слишком тесной. Представители партии теперь прямо здесь будут проводить совещания.

Они приходят с собственными перочинными ножами.

Каждый раз вонзают их в глину и обрезают головы фигур за Сталиным.

Один из тех, кто орудует перочинным ножом, — министр, который существовавшее прежде мнение, будто Монблан является самой высокой горой в Европе, назвал «пережитком реакционного космополитизма».

Второй, самый оголтелый, — профессор Зденек Неедлы, автор «Всеобщей истории музыки». Он занимался историей искусства и даже был демократом. Во время оккупации нелегально бежал в Москву и стал там профессором. Вернулся, чтобы в социалистической Чехословакии сделаться теоретиком всего, что только можно.

В 1951 году он — министр школ, науки и искусства. Пишет знаменитое эссе о новом искусстве и любви. «Мужчины и женщины будут и впредь любить друг друга, — предрекает он, — но мы ожидаем, что при социализме они, как и свойственно рабочему классу, будут любить друг друга еще больше и лучше, ибо им чужда будет вся эта фальшь «“несчастной любви” и аморальность — грязь, которой замарана буржуазная эротика».

Неедлы, к примеру, терпеть не может то, чем славилась Чехословакия до войны, — авангардное фотоискусство. Когда на снимках Росслера двадцатых годов он видит тень или дым, запечатленные без какой бы то ни было связи с контекстом, то впадает в ярость.

(После смерти Сталина Неедлы скажет, что отныне чешский памятник говорит об Отце Народов самое важное: Сталин живет вечно.)

Через четыре месяца после первой выволочки власти снова вызывают Швеца на ковер. Это повторяется в 1952-м, 1953-м и 1954 году.

Проходят четыре года, над гранитными блоками уже давно трудятся каменщики, стоят строительные леса и подъемный кран, а автору все еще рекомендуют «смягчить и изменить силуэты некоторых фигур, дабы они не производили впечатления деспотических». Швец водит в мастерскую женщин, пьет с ними.