Думаю, мы слишком долго мысленно говорили друг с другом, спорили с воображаемым Кейном и нематериальной Пэллес и при этом забыли, что на самом деле они реальны.

И вот мы встретились – теперь я могу заглянуть в ее глаза. Кажется, мы еще что-то значим друг для друга… Она приоткрывает рот и набирает в легкие воздух, пытаясь заговорить…

Внезапно со стороны лестницы раздается громкий голос;

– Эй, Пэллес! Что, уже не надеялась когда-нибудь меня увидеть?

Ламорак.

Я не вижу его, но Пэллес стоит гораздо выше. Ее лицо озаряется таким счастьем, какого я не видел много-много лет.

– Ламорак! – восклицает она. – Господи, Ламорак! Она слезает с возвышения и радостно мчится к нему.

– Таланн, и ты жива! Не могу поверить!

Она уже забыла обо мне.

По толпе проносится радостный шумок. Многие пробиваются к лестнице, окружая вернувшихся героев. Подвал наполняется ликованием, а я остаюсь в стороне.

Вода плещет о сапоги, а я стою и слушаю голоса. Не думаю, что я смог бы спокойно смотреть на то, как Пэллес упадет в объятия Ламорака и покроет поцелуями его лицо.

Чем дольше я жду этого, тем сильнее чувствую себя подростком, жмущимся в уголке на университетской вечеринке. Еще пара минут – и мне больше невмоготу терпеть ожидание. Ладно, рано или поздно все равно придется привыкнуть к тому, что ее обнимает другой.

Я с трудом заставляю себя присоединиться к остальным. Из темноты выхожу в освещенный круг.

Многие токали плачут. Многие пытаются коснуться Ламорака или Таланн, словно хотят убедиться, что они не привидения и не собираются исчезать. Пэллес стоит в центре толпы; рядом с ней находится Таланн, но Пэллес обнимает за плечи Ламорака, который сидит на ступенях, вытянув перед собой сломанную ногу.

Я никак не могу избавиться от мысли, что ни в Театре правды, ни в Донжоне – в общем, ни разу за весь побег – он не спросил, как там Пэллес. Таланн задала мне этот вопрос почти сразу же: «Тебя послала Пэллес? Она жива? Она ушла?» А Ламорак ни словом не обмолвился о ней.

Мне очень хочется сказать об этом Пэллес – но сказать так, чтобы не выглядеть ревнивой сволочью, каковой я, собственно, и являюсь.

Теперь Пэллес смотрит на меня сияющими глазами и глубоким голосом спрашивает:

– Это правда? Ты помог им бежать из Донжона? Ты? В одиночку?

Я пожимаю плечами.

– Иначе я бы тебя не нашел.

На самом деле это не так, но правда сейчас ни к чему.

Ламорак бормочет:

– Он спас меня, и не раз. Было достаточно таких моментов, когда он мог бросить меня, и никто не посмел бы обвинить его за это. Даже я.

Подобное благородство ничего ему не стоит, и он швыряет его, как объедки с барского стола.

Пэллес с обожанием заглядывает ему в глаза, а потом неожиданно смотрит на меня, словно только что вспомнив о моем присутствии. Она вспыхивает и осторожно освобождается из его объятий. Это опасение задеть меня ранит не меньше, чем созерцание ее рук, обнимающих другого.

– Кейн… извини, но я… Ну, понимаешь… Я думала…

– Знаю. Знаю, что думала. Забудь. Твои подозрения могли оказаться правдой.

– Тогда… – она мнется, – тогда у тебя действительно есть новости из дома?

– Да, – просто говорю я. – Тебя нет на связи. Ладно, я и сам понимаю, что веду себя по-детски, но я устал ходить вокруг да около. Пусть теперь она придумывает для своих подопечных какие-нибудь сказочки о том, что значит «нет на связи».

Ударь я ее – она не испугалась бы сильнее. Ее лицо бледнеет, краснеет и снова бледнеет.

– С-сколько? – выдавливает она.

– Дня четыре.

Она медленно обдумывает информацию. Потом смотрит сквозь меня, словно заметив что-то интересное на полу, переводит взгляд на Ламорака, вновь на меня.

– Ты прав. Нам надо поговорить. Втроем.

Мы тащим вдвоем Ламорака вверх по лестнице, а Таланн грустно смотрит нам вслед. Лицо короля багровеет, и он начинает шарить глазами вокруг, пока его не успокаивает тихое слово Пэллес. Мы проходим мимо кантийцев, весело подтрунивающих над обманутым Томми, и уходим дальше в развалины склада.

Здоровым плечом я подпираю Ламорака под мышку; Пэллес несет фонарь и поддерживает его с другой стороны. Стараюсь не думать о постигшем меня горьком разочаровании. Похоже, мы никогда не сможем поговорить наедине… Мы находим укрытие, куда не попадает барабанящий по крыше дождь, и Пэллес ставит фонарь на прогнивший насквозь пол, от которого исходит чад мокрого угля. Мы стараемся бережно усадить Ламорака на упавшее бревно, и он нечаянно хватается за мою раненую руку. Я дергаюсь и крякаю. Пэллес смотрит на меня с расстояния фута – достаточно близко, чтобы почувствовать мою боль.