Принесла Библию, положила на тумбочку рядом с соками и фруктами.

–  Читать много тебе пока вредно, а ты и не читай, это не роман, Одну мудрую мысль глазами пробеги - и размышляй целый день, тренируй серое вещество. Оган Степанович сказал: надо прокладывать новые связи в обход повреждённых участков.

–  Библия как физкультура для мозгов?

Светик рассмеялась;

–  Нечто вроде* У тебя их всегда было много. Поправишься.

На второй день явился Большаков. Ляля вспыхнула от радости

и погасла, с грустью обнаружив, что контакта по-прежнему нет и говорить им не о чем. Смотрела на отца, как на любимую драгоценность, которую украла и теперь носит посторонняя женщина. Но всё-таки попробовала вести себя, как раньше, и сказала даже чуть требовательно:

— Папа, дай врачу двадцать тысяч баксов. Он меня спасёт.

–  Ты что, моя дорогая, рехнулась? Это же не операция! Терапия столько не стоит. Тысяча - красная цена.

–  Тысячу я сама могу заплатить.

–  Ну и плати,

–  Ах вот как! Ты сильно переменился в последнее время, - гневно воскликнула дочь.
– Я больше никогда у тебя ничего не попрошу!

О тец у с м сх н у л ся:

–  Попросишь, когда припрёт.

У Ляли заблестели глаза.

–  Апокалипсис читал?

Виталий Сергеевич от неожиданности дёрнулся.

–  Это ещё зачем? — Он скользнул глазами по чёрной обложке Библии, - Мне не нравится твоё увлечение религией. Может, от евангельских сказок какому-нибудь дураку и полегчает, но не тебе. Ты умна и на других примерах воспитана.

–  Вера обращена не к разуму, а к сердцу. Все, что со мною случилось, не поддаётся логике.

–  Я материалист и твои страдания мне непонятны.

–  Дай Бог, чтобы не пришло время, когда ты не поймёшь своих, и прошу меня больше не навещать. Не имеет смысла.

Смысла нет, но, оказалось, была польза.

Ещё за несколько дней до визита Большакова она сказала врачу, что, наверное, поправилась:

— Ничего ведь не болит, и я совершенно спокойна. Или мне всё равно.

–  Отсутствие боли и равнодушие - это плохо, - ответил Оган Степанович.
– Значит, организм не борется.

И вдруг, после ухода отца, Ляля сильно разнервничалась, а на исходе дня из палаты, где она лежала, раздался жуткий животный крик. Медсестра бросилась туда со всех ног: больная с амнезией сидела на кровати, закрыв лицо руками и безостановочно кричала. Другие пациентки в ужасе сбились у окна.

–  Сделать успокаивающий укол?
– спросила медичка у Асратяна, который тоже пришел и спокойно стоял в дверях, сунув руки в карманы халата.

–  не надо, - ответил мудрый эскулап.
– К ней вернулась память.

По распоряжению заведующего отделением, пережившую кризис Большакову, перевели в единственную отдельную комнатушку, именуемую боксом для умирающих, хотя обычно обречённых от живых просто отгораживали полотняной ширмой, а комнату использовали как палату люкс. Светик взяла недельный отпуск и целые дни проводила в больнице, возле подруги. Первые дни Ляля упорно молчала и на контакты не шла, се терзали какие-то жуткие мысли, она хваталась за голову и подолгу лежала с закрытыми глазами. На медсестру, которая три раза в день предлагала больной сходить в столовую поесть, смотрела с ненавистью. Потом беспокойство прорвалось наружу, и Ляля заговорила без умолку, вспоминая эпизоды из жизни с Максом, болезнь матери, странное поведение отца. Потом из этой каши выделилась фигура Вероники как первопричины зла.

–  Надо что-то делать, нельзя оставлять се безнаказанной, - горячо говорила Ляля Светику.
– Может, подать на нес в суд? Пойдешь свидетельницей?

–  Свидетельницей чего?

–  Помнишь, я тебе рассказывала, что она надела колье из изумрудов? Допустим, ты видела, как мама подарила колье мне, но когда Вероника появилась в доме, то взяла его, не спросив, и присвоила. Попросту украла. Я подам иск о возврате колье, возмещении морального ущерба и наказании за воровство.

–  Но я ничего не видела.

–  Естественно. Но без свидетеля мне не выиграть. Чего ты боишься? Это же гражданекий суд, не уголовный. Никто проверять не будет.

–  Извини, я врать не могу.

–  Ради дела.

Светик потрясла головой,

–  А ради меня?

–  Не могу,

Ляля посмотрела на нес с брезгливой жалостью,

–  И ты вообще никогда не врала? Бедняжка - у тебя все впереди.

Между ними словно невидимая кошка промелькнула, хотя ни

одна из них даже в мыслях в этом не призналась, считая себя правой. Тут как раз отпуск у верной подруги закончился, и она теперь забегала лишь вечерами и то не всегда и ненадолго - дела накопились и на работе, и дома.