Снова проходили у отца Антония дни за днями. Душа его неустанно боролась с его большой головой, стараясь всячески внушить ему посетить ночью кладбище. Наконец, однажды, благодаря временной усталости большой головы, душе удалось зародить в отце Антонии давно желанную мысль. Он ухватился за неё — она показалась ему интересной. Он надеялся увидать там много нового и неизведанного.

Настала ночь. Звёзд не было на чёрном небосводе. Луна, одинокая и печальная, нерешительно бродила по небу. В её движениях чувствовалась боязнь. Кто-то украдкой, по временам, закрывал её траурным флёром, а потом внезапно сдёргивал его, и луна бледная, грустная и нагая взирала на тёмный мир…

Твёрдыми шагами, склонив большую, некрасивую голову на грудь, шёл отец Антоний. В душе его складывались молитвы, горячие, страстные. Он молился единому Богу, но не произносил Его имени. Деревенские собаки, сидевшие под воротами изб, не смели на него лаять: рядом с ним шли двое. Один был весь чёрный и даже светился чёрным светом, а другой был ярко-белый. Они между собою не разговаривали. Их отец Антоний не видел, а видели их одни собаки — и боялись их.

На кладбище было тихо. Только у одной могилы мяукала белая кошка и ожесточённо грызла большую крысу. Крыса хрипло пищала, но пищала очень недолго.

Белые могильные кресты неуклюже высились в темноте. По временам казалось, что темнота светит, а кресты тёмные.

За одним из крестов выглянула кикимора; захохотала и ударила костлявым кулачком об чугунную плиту с какой-то неразборчивой надписью. И возник звук неуместный, мешающий здешней тишине.

Из одной очень старой могилы выскочили три блуждающих огонька и, бешено кружась, помчались по кладбищу. Далеко от отца Антония, едва белея во мраке, проскользнул выходец из могилы. На его губах алела кровь: это был вампир. Он испугался отца Антония: так он был печален и страшен. Вампир юркнул в одну свежую могилу и затих — притворился, что мёртв. Отец Антоний прошёл мимо. Невольно остановился он у могилы старого священника. Здесь было совсем тихо. Свалившийся крест лежал на земле. Отец Антоний машинально поднял его и водворил на место. И больше он не видал и не слыхал ничего-ничего…

Его большая голова была так утомлена, что ничем не могла больше повелевать. Душе удалось зародить в нём несколько мыслей. Они засели в нём крепко. И так как большая голова его привыкла перерабатывать всё, что ни попадалось ей, — она стала разрабатывать эти мысли.

Когда он спал и душа его была свободна, вокруг неё собирались сонмы духов, и шло великое ликование. Они праздновали победу, ещё не зная о скором поражении.

Прошло немного времени. Отец Антоний сидел в своей комнатке и читал латинские стихи. Его поражала их красота. Но вот тихо скрипнула дверь, и в комнату спокойно вошёл «Дворянин».

Отец Антоний ему очень обрадовался. Он горячо благодарил его за все оказанные ему благодеяния. «Дворянин» разговаривал с ним опять о теологических вопросах и в этом разговоре выказал своё замечательное знание теологии.

Отец Антоний был разговором весьма доволен. Его большая голова была полна новых, удивительных мыслей. Уходя и любезно прощаясь, «Дворянин» посоветовал ему заняться приобретением прозелитов для их общества. Отец Антоний горячо обещал ему это, извиняясь, что до сих пор ещё об этом не позаботился.

Ночью, когда он спал и когда душа его была снова свободна, среди вольных духов царила великая скорбь. Стонали и плакали все, а среди них стонал и плакал также безобразный, чёрный ком, дух покойного священника. И был такой плач и такой стон, что одинокие прохожие, слышавшие эти вопли, поспешно крестились и спешили добраться до жилого места.

Энергичная голова отца Антония заставила его скоро приступить к делу. Он был знаком с девушкой Элеонорой. Она казалась ему подходящей. Она была тоже сильный дух, но тело её было прекрасно, и в очах её голубело небо. Она тоже постоянно что-то хотела вспомнить, что так хорошо знала прежде и что забыла на земле. И в ней была также великая тоска. Она молилась горячо и долго, но молитвы её, казалось, не были услышаны.

Горячие проповеди отца Антония и его безобразное лицо стали ей дороги. За ними она умела видеть его душу, и она полюбила её. Он объяснял ей долго и страстно. Его умных слов она понять не могла, но сквозь слова его прорывалась его душа, — а его душа была прекрасна.

Она любила эту душу безумно. Но о душе она никогда ничего не слыхала. У ней самой было прекрасное тело, и у отца Антония было тело. Где кончалась душа и где начиналось тело, она не знала. Свою любовь к душе отца Антония она перенесла на его безобразное тело.

Она ему отдалась: она знала только любовь.

Отец Антоний не считал за грех взять то, что дал ему Господь.

Он принял её, как дар небесный, и горячо благодарил Небо за его щедрость. Теперь он был не один. Их стало двое. Он делился с ней всеми своими восторгами, всеми сверхчеловеческими знаниями. Со временем она стала думать, что он святой. Безумная радость, что её любит святой, наполняла ей душу.

Случилось, что Элеонора, утомлённая долгими ласками, заснула на груди у отца Антония.