Шрифт:
Серебряная пуля отлетела от крыла, ужалив мою сущность своим ядовитым прикосновением.
Мы были окружены со всех сторон: на уровне улицы — серебро, вверху — фолиоты. Оставался только один выход. Средний путь.
Я немного отвел крыло и приподнял парня, чтобы ему было виднее.
— Взгляни-ка, — сказал я. — Как тебе кажется, у какого из этих домов самые тонкие стены?
Парень сперва не понял. Потом глаза у него расширились.
— Ты что, решил…
— Вон у того? С розовенькими ставенками? Да, возможно, ты прав. Ну, посмотрим…
И с этими словами мы рванули вперёд, сквозь дождь пуль: я — вытянув клюв и сузив глаза, он — задыхаясь и пытаясь одновременно сжаться в комок и закрыть голову руками. На земле горгульи могут развивать довольно приличную скорость, главное — изо всех сил помогать себе крыльями. Не могу не отметить, что на мостовой за нами оставался узкий выжженный след.
Вот краткое описание моей цели: затейливый четырехэтажный дом, ухоженный, длинный, с высокими арками в первом этаже, говорящими о том, что там находятся торговые ряды. Позади него вздымались суровые шпили Тынского собора. [47] Владелец дома явно его любил. На каждом окне были двустворчатые ставенки, свежевыкрашенные в миленький розовый цвет. На каждом подоконнике стояли длинные, низкие цветочные ящики, до отказа набитые розово-белыми петуниями; каждое окно изнутри было целомудренно занавешено тюлевыми занавесками с оборочками. Короче, все на редкость изящное. Только что сердечки в ставнях не выпилены.
47
Мне казалось, будто я слышу понукания старины Тихо. Тихо был изрядный игрок. Как-то раз он держал со мной пари на мою свободу, что я не смогу в указанный им день одним прыжком перемахнуть через Влтаву. Ну, а если мне это удастся, я могу делать с ним, что пожелаю. Разумеется, хитрый гад заранее рассчитал дату весеннего половодья! В назначенный им день река вышла из берегов и разлилась куда шире обычного. Я с размаху плюхнулся в воду всеми копытами, что весьма позабавило моего хозяина. Он так хохотал надо мной, что у него нос отвалился.
С двух ближайших улиц побежали солдаты, намереваясь нас отрезать и окружить.
Фолиоты посыпались с водосточных желобов и принялись спускаться на мостовую, расправив складки кожи подмышками, точно парашюты.
Взвесив все обстоятельства, я решил, что целиться надо во второй этаж, как раз посередине между теми и другими противниками.
Я подпрыгнул с разбегу, крылья мои загремели, развернувшись, и двухтонная горгулья гордо взмыла в воздух. Навстречу нам устремились две пули и мелкий фолиот, слегка опередивший своих товарищей. Пули пролетели мимо, а фолиот получил в морду каменным кулаком. От удара он превратился в нечто круглое и плоское, смахивающее на грустное блюдо.
Двухтонная горгулья влетела в окно второго этажа.
Мой Щит все ещё действовал. Так что нас с парнем в целом защитило от посыпавшихся на нас осколков стекла, кирпичей, щепок и кусков штукатурки. Это не помешало парню испуганно вскрикнуть. Пожилая леди в инвалидной коляске, которую мы миновали в высшей точке нашего маршрута, сделала то же самое. Я успел мельком заметить уютную спаленку, в которой, пожалуй, было многовато кружевных салфеточек, а потом мы снова навеки ушли из жизни пожилой леди, покинув её спальню сквозь противоположную стену.
Мы рухнули вниз, в прохладную тень тихой улочки, вместе с ливнем кирпичей, запутавшись по пути в белье, которое какая-то неразумная хозяйка вывесила на верёвке напротив своего окна. Мы тяжело приземлились. Горгулья большую часть удара приняла на свои жилистые лапы, однако парень все же выпал из её объятий и закатился в канаву.
Я устало поднялся на ноги. Мальчишка тоже. Шум позади нас звучал теперь приглушенно, но солдаты с фолиотами не заставят себя ждать. Улочка, на которой мы стояли, вела в глубь Старого Города. И мы, не сговариваясь, направились туда.
Полчаса спустя мы сидели в тенистом заброшенном саду и переводили дух. Шума погони давно уже было не слышно. Я, разумеется, принял менее приметный облик Птолемея.
— Итак, — сказал я. — Как насчёт не привлекать к себе внимания?
Парень не ответил. Он смотрел на что-то, зажатое у него в руке.
— Про Арлекина, полагаю, придётся забыть, — продолжал я. — Если у него есть хоть капля разума, после всей этой потехи он эмигрирует куда-нибудь на Бермуды. Ты его больше никогда не увидишь.
— Мне это и не нужно, — ответил мой хозяин. — К тому же и никакого проку от этого не было бы. Арлекин убит.
— А?
Моё прославленное красноречие изрядно пострадало в результате недавних событий. Именно в этот момент я осознал, что мальчишка до сих пор держит свой хот-дог. После всех пережитых приключений хот-дог выглядел не блестяще: вместо квашеной капусты он теперь был облеплен пылью от штукатурки, щепками, осколками и цветочными лепестками. Парень смотрел на него, не отрывая глаз.
— Послушай, — сказал я, — я понимаю, ты проголодался, но всему же есть предел! Давай я тебе гамбургер раздобуду, что ли.
Парень покачал головой и грязными руками развернул булочку.
— Вот, — медленно произнёс он. — Вот то, что обещал нам Арлекин. Наш следующий контакт в Праге.
— Сосиска, что ли?
— Да нет, дубина! Вот.
Он вытянул из-под сосиски клочок картона, слегка помятый и замаранный кетчупом.
— Арлекин был продавцом хот-догов, — продолжал он. — Это было его прикрытие. А теперь он погиб за родину, и отомстить за него — часть нашей миссии. Но для начала — вот тот волшебник, которого нам нужно отыскать.