–  Видишь ли, мне приятнее говорить с соотечественником на родном языке, чем на английском с немцем.

–  Да, но все ваши, как правило, скрытые мафиози.

–  Не преувеличивай, дорогая, - сказал Сорин.
– Кроме того, не забывай, что и мы не очень в ладах с законом, не так ли?

–  Ты хочешь прийти к нему с картинами?

–  Зачем же, - удивился Андрей, - мы отнесем ему фотографии. У тебя ведь есть камера?

–  Конечно, - ответила Люси.

–  Будь добра, одолжи ее мне.

Он быстро распаковал короб с картинами и, только приготовившись к съемке, вспомнил:

–  Боже мой, они ведь все записаны! Сколько потребуется времени, чтобы смыть всю эту мазню?

–  Какой ты грубый, - обиделась Люси.
– Мое бессмертное творчество называть мазней! Ну, я думаю, около дня.

–  Тогда приступай, пожалуйста, немедленно.

–  А ужин?

–  Ах да, обед… Хорошо. Отправимся сейчас поесть, потом вернемся в номер, и ты займешься отмывкой. А я пока проведаю мистера Рахлина.

–  Один?

–  Налегке. Отчего бы и нет?

Они быстро нашли какой-то рыбный ресторанчик, перекусили на скорую руку, с удовольствием выпили по кружке пива, Люси побрела в гостиницу, а Сорин взял такси и поехал на встречу с владельцем галереи.

Минут двадцать таксист нарезал пространство Берлина на ровные квадратные ломти, после чего остановился возле современного здания из стекла и бетона, одного из тех многочисленных гигантов, полужилых, полуофисных, в изобилии возникших в Берлине за последние восемь лет. Андрей расплатился и покинул автомобиль.

Большая стеклянная дверь «Fine Art Gallery» оказалась запертой, но возле нее к стене был прилеплен маленький ящичек-домофон. Собравшись с духом, Сорин нажал кнопочку.

–  Was wollen Sie?[10] - произнес женский голос.

–  Э-э… Is it gallery?[11] - спросил Андрей, сразу переходя на английский язык.

–  Да, галерея, - ответила невидимая секретарша, также переходя на понятный посетителю язык.
– Что вам угодно?

–  Я хотел бы переговорить с господином Рахлиным.

–  По какому вопросу?

–  По вопросу картин, разумеется, - ответил Сорин, начиная раздражаться на то, что какая-то неизвестная немка держит его перед запертой дверью.

–  Откуда вы?
– продолжала свой допрос секретарша.

–  Послушайте, мисс, - произнес Сорин, - я очень рекомендую вам впустить меня потому, что, если господин Рахлин узнает о том, какие картины я хочу предложить и какие по вашей милости он может упустить, поскольку я отправляюсь в другую галерею, боюсь, что вы не останетесь на этом теплом месте.

–  Входите, - сказала немка металлическим голосом, и Сорин толкнул стеклянную дверь.

До сих пор Андрею не приходилось бывать в художественных галереях Запада, однако пространство, открывшееся перед ним, полностью соответствовало тем образам, что рисовались в его мозгу: небольшой холл, устланный серым ковровым покрытием, две хромированные вешалки на множество рожков справа, а слева - небольшое офисное помещение, отделенное от основной части галереи стеклянными раздвижными панелями. Там за матовым стеклом видны были шкафы и полки с каталогами и книгами, журнальный стол, диван, компьютер и неясные мелькающие тени двух или трех человек. Впереди, убегая от Сорина вдаль, простиралась анфилада, выстроенная из специальных экспозиционных щитов так, чтобы делить единый вытянутый в глубину зал на множество небольших и вполне уютных помещений. Сделав несколько шагов вперед, Сорин успел заметить вдалеке какие-то скульптуры, стоящие на небольших подиумах почти на полу, яркие живописные полотна и ряд фотографий, напомнивших ему работы Родченко.

Вглубь он пройти не успел, поскольку из-за стеклянной перегородки навстречу ему выскочила, видимо, та самая немка, с которой он только что беседовал по домофону.

–  Здравствуйте, - сказала она, отпуская Сорину дежурную и несколько холодноватую улыбку.
– Как вас представить?

–  Передайте господину Рахлину, что с ним хочет переговорить коллекционер из России, - сказал Андрей.

–  И все?
– удивилась немка.

–  И все. Скажите ему также, что у меня есть интересные произведения художников начала двадцатого века. Возможно, они заинтересуют господина Рахлина.

–  Одну секунду, - и она вновь скрылась за перегородкой.

Секунда растянулась минуты на три. Сорин услышал короткий диалог, смутно доносящийся из офисного пространства, и, наконец, к нему вышел господин лет шестидесяти, повадками и одеждой скорее напоминавший крупного теневого дельца конца семидесятых годов, чем современного западного торговца произведениями искусства.

–  Я вас слушаю, - сказал господин по-английски, с чудовищным акцентом, не представясь.

–  Вы - мистер Рахлин?
– продолжил по-английски Сорин.