– Деньги есть?
– бросился ко мне кудрявый.
– У меня ни капли бабла, не успел заработать.

– У меня двести висоров, - я поспешно достала бумажки.

– Сотенку пока придержи, а вторую давай, - сказал кудрявый. Подхватив Михалыча, он поволок его к машине и завалил на заднее сиденье.
– Садись с ним, только за руку не бери. Сожмет и пальцы переломает, - объяснил и занял место рядом с водителем.
– Нам на Спичечную и... куда?
– повернулся назад.

– На Институтскую, - добавила я торопливо, охваченная радостью. Дом, милый дом, я еду к тебе!

– За двести в один адрес, - объявил водитель ночной тариф.

– Как за двести?
– подкинулся кудрявый.

– Почему за двести?!
– воскликнула я одновременно с ним.

За двести висоров пешком дойду до общаги, если не заблужусь по пути. А нужно еще Михалыча доставить домой.

– Ты сказал, что за сто развезешь, - напомнил кудрявый.

– За сто - одного пассажира и в один конец. А чтобы кататься по городу, гони пятисотку.

– Ну, ты жук!
– огрызнулся кудрявый.
– Какая тебе разница, одного везти или троих?

– Не нравится, проваливай, - парировал агрессивно водитель.
– И девку с дедом забирай, у меня полно клиентов.

– Ладно, ладно, - сказал примирительно кудрявый и обернулся ко мне: - Давай еще сотню.

Я протянула вторую бумажку.

– Поедем на Спичечную, а там уж разберемся, что делать, ладно?

На Спичечную, так на Спичечную, всё равно некуда деваться.

– Тебя как зовут?
– обернулся кудрявый, когда машина тронулась.

– Эва, - ответила, зевнув.

– А я Кирилл. Будем знакомы.

Пора бы уж познакомиться, когда прошли вместе через дым и вентиляционные трубы.

Навстречу такси проносились вереницы машин скорой помощи и черные тонированные машины с мигалками, наверное, из Департамента правопорядка или первачей*. Михалыча лихорадило беспрерывно, и он сдавленно стонал. Видимо, боль была невыносимой, коли сильный крепкий мужчина не смог сдержать голос.

У любой усталости есть предел.

Мой предел - это крутой обрыв перед бездонной пропастью. Нет, это стена без конца и края, в которую упираешься носом, а ноги бессильно разъезжаются в разные стороны.

В такси меня разморило, и я задремала.

Мне снился нескончаемый длинный-предлинный день, который начался утренними сборами и проводами на прием, продолжился великолепным представлением в амфитеатре Дома правительства, знакомством с премьер-министром, встречей с отцом и мачехой и сбившей с ног новостью о том, что Мэл несвободен. Автомобиль ехал, и сон наматывался на колеса, завершившись несостоявшимся убийством в клубе, уединением с Мэлом в убогой комнатушке и побоищем во время нелегальных боев.

Как много событий для маленькой крыски! Столько потрясений и стрессов, от которых любая голова опухнет, сойдя с легкостью с ума!

Смутно запомнила, что машина остановилась в заснеженном квартале, и кудрявый тащил Михалыча по тротуару, а того, с обескровленными губами, трясло в судорогах. Я шла следом и спала на ходу, отмечая мимоходом ущербные ступени лестницы, разрисованные стены, мусор по углам.

Кирилл стучал в зеленую дверь с аккуратными цифрами "1" и "5", выведенными краской.

Какие-то женщины охали, суетились, всхлипывали. Плакал младенец, сохли пеленки, отчего на кухне была влажность.

– Его нужно в ванну, - сказала я вдруг.
– Есть ванна?

– Ванна?
– переспросил Кирилл.
– А ты-то откуда знаешь?

– Мы в интернате так делали.

Я вспомнила: после неудачных попыток создания piloi candi* мальчишки целыми днями отмокали в местном пруду. Вода облегчала мышечные судороги, снимая боль. Хоть убей, а не пойму, почему помогало.