Шрифт:
– - Ваше величество по-прежнему еще верите в его преданность?
– - Сердцем все еще верю, clarissime, наперекор даже уму.
– - Но ум все-таки заставляет вас сомневаться в нем? Если же так, то не безрассудно ли, согласитесь, давать ему столь важное поручение? И будто у нас здесь не имеется для того других людей, вполне уже верных и вдвое опытнее?
– - Кто, например?
– - Да хоть бы коллега мой, патер Лович. За него-то я отвечаю, как за самого себя. Кстати же на него можно было бы возложить тогда и другое поручение, еще более ответственное, на случай, что первое не увенчалось бы желанным успехом.
– - Да что может быть еще ответственнее?
– - А изволите ли видеть...
Иезуит опасливо оглянулся кругом и подошел к двери, чтобы удостовериться, плотно ли она притворена.
– - Дело вот в чем, -- продолжал он, таинственно понижая голос.
– - Легат вашего величества, прибыв в Москву, был бы принят, конечно, в царском дворце. Между придворными чинами найдутся, без сомнения, и такие, которые не глухи к разумному слову и... звону золота. Ну, а если вскоре затем царь Борис волею Божьей внезапно захворает и отойдет в лучший мир (все мы смертны!), то цель наша будет достигнута сразу без пролития единой капли крови, и народ московский с радостью призовет к себе своего законного царя Димитрия.
В чертах Димитрия изобразились ужас и отвращение.
– - Я не желаю понять вас!
– - сказал он.
– - Если Провидению угодно, чтобы я царствовал на Москве, то оно поведет меня туда своими путями без всякого насилия. Что тебе нужно?
– - обратился он к появившемуся в дверях гайдуку.
Тот доложил, что какая-то женщина Христом-Богом молит допустить ее к его царским очам.
– - Женщина в нашем лагере! Да как ее вообще пропустили сюда?
– - Не могу знать, государь. За темнотой, знать, проглядели.
– - И откуда она?
– - Господь ее ведает: имени своего не называет, сама платочком закрывается, чтобы не показать лица.
– - Отведи-ка ее к пану Тарло: пусть ее допросит.
– - Слушаю-с.
Но как только гайдук открыл дверь, чтобы удалиться, мимо него ворвалась в комнату сама просительница и упала к ногам царевича. При этом прикрывавший ее голову платок скатился на плечи, и оба: царевич и иезуит узнали в ней любимую фрейлину панны Марины Мнишек, Мусю Биркину. Димитрий был так поражен, что забыл даже о полном разрыве между двумя подругами. Первой мыслью его было, что фрейлина прислана к нему от его невесты с какою-нибудь ужасной вестью; а потому, выслав из комнаты гайдука, он поднял молодую девушку с пола и спросил ее, не из Самбора ли она.
– - Нет, ближе, государь, -- отвечала Маруся, устремляя на него умоляющий, полный отчаянья взор.
– - До меня дошел слух, что князь Михайло Андреич Курбский должен умереть, и вот... в Польше, я знаю... прощают даже самого закоренелого преступника, если найдется девушка, которая... которая согласна венчаться с ним.
– - Правда, clarissime?
– - спросил Димитрий иезуита.
– - У поляков, точно, есть старый закон такого рода, -- подтвердил Сераковский.
– - Когда инкульпата ведут на казнь, и из толпы какая-нибудь девушка бросит ему полотенце, то провожающий его ксендз ведет обоих прямо к алтарю...
– - И инкульпат возвращается к новой жизни -- семейной!
– - подхватил царевич с прояснившимся лицом.
– - Так вы, пани, хотите возвратить моего друга к этой новой жизни?
– - Да... ежели он сам только согласится...
– - пролепетала Маруся, вспыхнув мимолетным румянцем и потупляясь.
– - А вот мы сейчас вызовем его сюда и спросим.
– - Погодите, государь, -- вмешался тут патер.
– - Вы упускаете из виду, что закон этот старый польский.
– - Так что же? Мы в польском лагере...
– - Но закон-то писан собственно для поляков, то есть для католиков; а вы, пани Мария, ведь схизматичка?
– - Да, православная.
– - И князь Курбский точно также. Поэтому воспользоваться вам обоим нашим законом можно не ранее, как перейдя в лоно нашей святой римской церкви.
– - Но это невозможно! И князь Михайло Андреич наверно тоже не пойдет на это...
– - Почему же нет? Он не останется глух к убеждениям своей прекрасной спасительницы, тем более, что и царственный друг его принял уже латинство...
Если иезуит последним своим доводом рассчитывал понудить царевича оказать и со своей стороны давление на решение Маруси, то ошибся в расчете. Димитрий нахмурился и отозвался отрывисто и решительно:
– - Вера -- дело совести каждого, житейские же законы для всех одинаковы. Поэтому и тот старый польский закон, о котором у нас речь, пригоден в польском лагере как для католиков, так и для православных.
Все дело в том, откуда взять нам сейчас православного священника...
– - Сейчас, государь, нам и без того нельзя было бы венчаться, -- заметила скороговоркой Маруся, снова краснея, -- до Крещенья у нас, православных, свадеб быть не может.