Сердце в груди у Курбского сжалось, дыхание сперло.

– - Что вы хотите этим сказать, преподобный отец?
– - спросил он.
– - Что и мой смертный час близок?

Патер устремил на него соболезнующий взор, но уклонился опять от прямого ответа: ему надо было подготовить почву для окончательного удара.

– - Не все ли мы под Богом ходим?
– - сказал он.
– - Еще Сенека, мудрец седой древности, говорил: "Ты неизбежно умрешь, ибо родился", иными словами: всякий смертный с момента рождения приговорен к смерти. А в военное время приговор этот висит над каждым из нас Дамокловым мечом. Война -- увенчанная лаврами фурия: а чего, скажите, ждать от фурии?

– - Не мучьте меня, сделайте милость!
– - теряя терпение, вскричал Курбский.
– - Скажите просто: по решению военного суда я должен умереть?

Иезуит со вздохом утвердительно преклонил голову.

– - Военное время!
– - повторил он, как бы в оправдание суровости приговора.
– - От измены, как от острой заразы, не может быть слабых средств. Quae medicamenta поп sanant, ferrum sanat; quae ferrum поп sanat, ignis sanat (чего не излечит лекарство, то излечит железо, чего не излечит железо, то излечит огонь).

– - Но я не изменник!

– - Об этом не мне судить; это -- дело военного совета. В совет были приглашены все региментары (полковые командиры), и декрет состоялся единогласно: poena colli (смертная казнь).

– - Единогласно! Но неужели и сам царевич тоже...

– - Покровитель ваш, царевич Димитрий, и на сей раз выступил вашим речником (защитником); он требовал по крайней мере вашей интерпелляции (вызова для объяснения). Но -- один в поле не воин, говорит ваша русская пословица; в конце концов и ему, увы! пришлось подчиниться общему постановлению.

Курбскому сдавалось, что перед ним разверзлась бездна, в которую его сейчас вот столкнут. В глазах у него потемнело, по телу пробежали мурашки. Но выказать упадок духа перед этим иезуитом, -- ни за что! Он стиснул зубы и, немного помолчав, произнес уже довольно спокойно:

– - Ну, что ж, значит, воля Божья! Меньше жить -- меньше грешить. И когда же все кончится? Отсрочки никакой уже не будет?

– - На походе диляция (судебная отсрочка) не применима. Если бы вы вышли теперь на улицу, то услышали бы за лагерем стук топоров.

Курбский вскочил со стула.

– - Как!
– - вскричал он.
– - Меня хотят повесить? И царевич не мог выговорить для меня даже честную пулю?

– - В этом отношении вам нечего беспокоиться, сын мой, -- отвечал не без иронии патер, -- вы -- воин, и потому, согласно регламенту, умрете воинской смертью, но приговор вам все-таки прочтут у пренгира (позорного столба), сооружаемого рядом с виселицей.

– - О, Боже праведный! Но виселица для кого же?

– - А для вашего хлопца, который, правду сказать, обязан этим только вам.

– - Но это ужасно, это такая вопиющая несправедливость!..

Курбский заметался по комнате, ломая руки.

– - Вся вина его ведь в том, что он, по своему усердию, не по разуму перемудрил. Не его карай, Господи, а меня одного.

Патер Сераковский следил за своей жертвой глазами хищного зверя; но когда он теперь заговорил, то в медовом голосе его звучало как бы искреннее сочувствие:

– - И мне беднягу этого сердечно жаль... Виноват ли он, что еще так молод, что послушен вам так рабски? Я охотно избавил бы его от петли. Но петля эта -- в своем роде Гордиев узел: затянуть ее очень просто, развязать же -- задача неразрешимая. Есть, правда, одно последнее средство...

Курбский быстро повернулся и подошел к иезуиту.

– - Какое средство, преподобный отец? Говорите!

– - Средство, признаться, довольно-таки решительное...

– - Все равно, говорите, говорите.

– - Он -- схизматик.

– - Да, как и я, он исповедует православную веру.

– - По нашему же -- схизму. Отрекись он от православия, перейди в лоно единой истинной, апостольской церкви...

– - Этого он не сделает!
– - горячо прервал Курбский.

– - Сам от себя, пожалуй, и нет: для этого он слишком еще глуп.

– - Так через кого же?

– - Через своего господина.

– - Через меня? И вы можете думать, что я стану другого уговаривать отказаться от моей же родной веры?

– - Зачем уговаривать? Покажите ему пример: пример ваш был бы для него законом; и спасли бы вы как вашего слугу, так и себя самого.

– - Чтобы я по доброй воле отказался от спасения души ради спасения жизни?!

– - Никто этого от вас и не требует, сын мой.

– - Да не сами ли вы сейчас?..

– - Указывал вам средство к спасению вашей жизни, -- да. Но то же средство должно спасти и вашу душу. Ведь сколько миллионов людей признают власть римского первосвященника, в том числе немало, конечно, людей столь же просвещенных, как и вы. Сам царевич Димитрий, как небезызвестно вам, признал эту духовную власть.