Шрифт:
– - Куда, смею спросить?
– - вмешался тут сыщик-приказный.
– - Куда велено.
– - Да кем велено-то? Князем Татевым? Бутурлин вымерил сыщика взглядом, полным нескрываемого презрения.
– - Не князем Татевым, а кое кем, может, еще повыше: боярином Петром Федоровичем Басмановым.
Имя победоносного воина и нового фаворита имело уже магическую силу. При всей своей наглости, сыщик нехотя преклонился перед этим именем и отступил назад.
– - А я-то что же?
– - спросил Петрусь. Бутурлин теперь только узнал казачка и приветливо кивнул ему головой.
– - А, это ты? Ну, конечно, куда господин, туда и слуга.
Так они втроем беспрепятственно целым рядом палат и полутемных переходов прошли весь дворец, пока не вышли на заднее крыльцо. Здесь Бутурлин опасливо огляделся, но кругом не было ни души. Кому, в самом деле, была охота сторожить какое-то заднее крыльцо, когда внутри дворца совершалось событие, которое должно было перевернуть весь прежний строй придворного быта!
– - Ну, прощай, князь, -- сказал с чувством Бутурлин.
– - Где-то судьба даст еще свидеться!
– - Как так?
– - спросил, недоумевая, Курбский.
– - Ведь ты сейчас говорил, что ты от Басманова?
– - Да, я провел тебя сюда по его приказу, но для того, чтобы ты мог тихомолком выбраться на улицу, а там -- куда хочешь, на все четыре стороны. Самому ему нельзя теперь отойти от умирающего государя...
При этих словах юноша всхлипнул, и из глаз его брызнули слезы.
– - Ты не дивись, что я плачу, -- продолжал он, утирая глаза.
– - Но государь был ко мне всегда так милостив...
– - А разве ему наверное не выжить?
– - Где уж! Еле поспел проститься с царицей, с царевичем, царевной, благословить царевича на царство, а потом воспринять схиму...
– - Его постригли уже в монахи?
– - Да, с именем Боголепа. При мне же он впал в беспамятство и стали его соборовать. Ах, Бог ты мой! Мы с тобой заболтались, а тебя могут хватиться. Беги, голубчик князь, спасайся, и что бы сегодня же, смотри, в Москве духу твоего не было.
– - Нет, я остаюсь, -- с решительностью объявил Курбский.
– - Прежде, чем царевич Федор возложит на себя венец царский, я переговорю с ним, и он уступит, должен уступить венец подлинному сыну царя Ивана Васильевича!
– - Если недоброхоты твои тебя до него допустят!
– - возразил Бутурлин.
– - Да как они посмеют меня не допустить? Я скажу тому же Басманову...
– - Боярин Басманов пожалел тебя, точно; но в боярской думе он еще не верховодит.
– - Да, наконец, сам царевич Федор, как только ему доложат обо мне...
– - Царевич Федор еще меня моложе на два года, хоть и пожелал бы, сможет ли он идти против всех стариков-бояр? А еще вернее, что он ничего про тебя и знать-то не будет. От него просто скроют...
– - И впрямь ведь, княже, -- вмешался тут в разговор Петрусь.
– - Чего нам с тобой еще ждать-то? Чтобы нас забрали опять в сыскной приказ, стали пытать в застенке, а коли выживем, так упекли бы за тридевять земель?
– - А это весьма даже может статься, -- поддержал Бутурлин.
– - Задачу свою здесь ты ведь исполнил, грамоту свою сбыл с рук...
– - Но ответной отписки никакой не имею...
– - колебался еще Курбский.
– - Да кто тебе ее здесь теперь даст-то?
– - Однако вернуться эдак к моему царевичу ни с чем...
– - По крайности вернешься невредимым, -- продолжал убеждать Петрусь.
– - Царевич тебя, я чай, в Путивле ждет не дождется. Уберемся-ка, право, подобру-поздорову. Гайда!
Курбский не стал уже долее настаивать на своем и обнялся на прощанье с Бутурлиным.
С задней площади дворца, позади Благовещенского собора, Курбский со своим казачком, никем не замеченный, выбрался из Кремля Шешковскими воротами на Москву-реку, чтобы берегом своротить к Белому городу.
В эту минуту с высот Ивановского столпа раздался протяжный погребальный звон. В ответ ему тотчас же загудели все сорок сороков Белокаменной, сотрясая воздух на десятки верст в окружности непрерывным зловеще-заунывным гулом.
– - Скончался!
– - проговорил Курбский и, сняв шапку, набожно перекрестился.
Братьев Биркиных он не застал дома: раньше вечера их не ожидали из торговых рядов в Китай-городе, где у старшего брата были две собственные лавки.
Платониду Кузьминишну внезапная весть о том, что царя Борися не стало, поразила как громом. Когда же Курбский еще объявил ей о своем решении немедля убраться из Москвы, толстуха совсем голову потеряла.
– - Ай, матушки-светы! Владычица Небесная! Беда беду родит! Да как же так без Ивана Маркыча? Из воли его я выйти не смею. Нет, голубчик князь, как хочешь, а без него я тебя не пущу. Ах, ах! Погневили мы, знать, Господа... Да будет Его святая воля!