– - Но от Каспия еще через всю Персию, -- возразил Сераковский.

– - Да что Персия! Разве Александр Великий не перешагнул ее точно так же почти без всякой задержки?

– - М-да, -- протянул патер, обмениваясь с своим младшим собратом многозначительным взглядом.
– - Но Александр Великий не засиживался три месяца слишком без движения в Путивле.

Это было не в бровь, а в глаз; царевич так и вспыхнул.

– - От вас, clarissime, я, кажется, менее всего заслужил бы такой упрек! Если я с нашими слабыми силами не трогался до сих пор с места, то не по вашему ли совету?

– - Верно... Московское войско ведь во много раз сильнее нашего...

– - И все-таки за те же три месяца не может взять Кром! Значит, пока мы ничего не потеряли...

– - А время для его царского величества между тем не пропало бесплодно, -- вступился тут патер Лович, -- мы усердно упражнялись в науках...

– - И начали совершенно ведь случайно, -- подхватил царевич.
– - Вижу на столе у патера Андрея раскрытую книгу...

– - Что это, -- говорю, -- у вас?

– - Сочинение Квинтилиана.

– - Какого такого Квинтилиана?

– - А Марка-Фабия, римского оратора и словесника начала христианской нашей эры.

– - К стыду моему, -- говорю, -- никогда об нем не слышал! О чем же его книга?

– - О писаниях греческих и римских.

– - Любопытно?

– - И очень даже. Угодно послушать?

"И стали мы читать вместе изо дня в день. Потом принялись за грамматику..."

– - А теперь и за философию, -- добавил молодой иезуит.

– - Все это препохвально, -- сказал Сераковский.
– - Будущему монарху нельзя не быть просвещенным, особенно монарху такой страны, как Московия, утопающей еще в глубоком невежестве.

– - А вот погодите, -- с оживлением перебил Димитрий, -- у меня везде заведутся народные школы, в больших городах -- академии...

На тонких губах иезуита заиграла ироническая улыбка.

– - Вопрос лишь в том, государь, где вы возьмете для них между московитянами хороших учителей?

– - Да я буду посылать для этого молодых людей на выучку в Краков, в Прагу, в Лейпциг...

– - Прекрасно. Но ранее просвещения, казалось бы, необходимо укрепить в народе корни истинной веры.

– - Что русский народ -- богомольный, вы, clarissime, наглядно видите здесь же в Путивле: с тех пор, что сюда, по моему приказу, перенесена из Курска чудотворная икона Божией Матери, здесь такой наплыв богомольцев...

– - А к нам, иноверным слугам церкви, народ начинает уже привыкать, -- досказал опять Лович.
– - Давно ли, кажется, на наши тонзуры и черные рясы глядели здесь все с недоверием; а теперь первые горожане приглашают нас к себе запросто в дом, просят обучать грамоте их детей; а дети бегут нам сами навстречу, принимают от нас гостинцы... Один мальчик умолял меня даже взять его с собой в Москву, и у меня есть полная надежда обратить его в католичество.

В это время тихонько растворилась дверь, и послышался знакомый всем трем собеседникам голос:

– - Можно войти, сударь?

Все трое разом оглянулись. Но стоявший на пороге высокого роста странник с истомленным, сильно загорелым лицом и с длинным посохом в руках показался им с первого взгляда совсем чужим.

– - Ужели я так уже переменился, государь?
– - спросил с улыбкой странник.

По этой улыбке Димитрий сразу узнал своего единственного истинного друга.

– - Михайло Андреич! Ты ли это? А я думал, что тебя и на свете-то давно нет.

И, быстро подойдя к Курбскому, Димитрий крепко его обнял и расцеловал.

– - Где ты это, братец, пропадал?

– - Все в Москве, -- отвечал Курбский.
– - Не мог благоуспешно выполнить твое поручение, государь: Годунов не давал ответа, да и не отпускал из Москвы. А тут он сам внезапно скончался...

– - И до нас уже о том весть дошла: привез ее Авраам Бахметев. От него же мы знаем про предсмертную волю Годунова, чтобы Басманов перенял начальство над всеми войсками.

– - То-то он по пути обогнал нас!
– - воскликнул Курбский.
– - Ну, теперь, государь, твое дело наполовину уже выиграно.

– - А разве Басманов не против меня?

– - Думаю, что нет. Зачем бы ему-то было дважды навестить меня, так много расспрашивать про тебя? Зачем бы он помог мне потом уйти из Москвы?

– - О! Коли так... Но расскажи-ка, расскажи по ряду, что было с тобой.

И стал Курбский рассказывать. Относительно Маруси Биркиной он упомянул только вскользь; даже имя ее произнести было ему теперь больно. Но что задело было Димитрию и обоим иезуитам до какой-то купеческой дочки! Выслушав подробный отчет Курбского о приеме его Годуновым, о посещении его Басмановым и о собственном его, Курбского, побеге из Москвы, они осыпали его вопросами о сыне Борисовом, теперь царе Федоре, о боярской думе, о настроении москвичей.