– - И все оставались довольны?
– - спросил опять кто-то.

– - Все до единого. Всяк знал же, что делено по совести.

– - А что, паны-молодцы, не дать ли нам Жигуле поделить наш дуван тоже по совести, по-божески?

Предложение нашло общее сочувствие. Сам есаул Бардадым, из уважения ли к своему почтенному предместнику или в предвидении неуспеха возражения, не промолвился ни словом.

– - Спасибо вам, детки! Останетесь довольны, -- сказал Яким-Жигуля, низко кланяясь на все стороны; затем с таким же поклоном обернулся к Курбскому, который, расположившись вместе с Данилой и Гришу-ком в стороне на звериных шкурах, был молчаливым свидетелем совещания разбойников.
– - Ну-ка, ваша милость, не обессудь, коли тебя трошки побеспокоим. Одежи на тебе мы не тронем, не бойся! Как же тебе, князю вельможному и посланцу царевича московского, явиться перед раду запорожскую голяком, либо в обносках? По платью встречают, по уму провожают. Да и шашки твоей и пистолей, кинжала покуда не поделим. Сложите-ка, детки, в сторонку. Может, царевич даст нам за них еще лишний выкуп. Но вот что у тебя, княже, в кошеле, то и царевичу твоему неведомо, -- прибавил с усмешкой старик.
– - Занятно бы туда заглянуть! Где его у тебя искать велишь? Кажись, за пазухой.

И, не выжидая ответа, он залез уже рукой за пазуху Курбскому. Значительная часть денег была спрятана у того на теле в особом поясе, который снаружи нельзя было даже нащупать: на текущие же расходы он имел еще почти полный кошелек, который, действительно, хранился у него на груди во внутреннем кармане кунтуша.

– - То-то я еще в обители заприметил, как твоя милость нищую братию оделял!
– - с той же самодовольной усмешкой продолжал старый разбойник, высыпая на стол из кошелька Курбского целую груду золота и серебра.
– - Эге! Да тут на всех нас хватит.

– - Особливо, когда ты прибавишь еще казну твоего панича!
– - не без колкости подхватил Бардадым, который, по-видимому, не мог простить своему сопернику общее доверие к нему шайки.
– - Али себе все оставишь?

– - Зачем себе, -- отвечал Жигуля, доставая из голенища своего сапога затасканную мошну и вытрясая из нее точно также на стол все содержимое: несколько золотых, серебряных и медных монет.
– - Ну, а теперь, Данилушко, твой черед. Где казна у запорожца, и спрашивать нечего. Ну, ну, не брыкайся, друже милый: ведь у нас где лаской, а где и таской.

[]

Локти у запорожца были скручены за спину; рот у него был заткнут тряпкой, завязанной еще для верности узлом за затылок: ни руками, ни языком он владеть не мог. Насколько это его возмущало, видно было по его лицу: все оно побагровело, жилы на лбу налились, глазные яблоки готовы были выскочить из головы. Но ноги у него были свободны, и одной из них удалось ему нанести наклонившемуся над ним Якиму такой удар в живот, что старик отшатнулся и скрючился от боли.

– - Ох, сатана! Чтоб те на Страшный Суд не встать! Подите-ка сюда, детки, стреножьте его покрепче, чтобы не брыкался.

"Детки" не замедлили исполнить приказание старого есаула, а кстати в усердии своем "стреножили" и двух других пленников. Без затруднения достав теперь из шаровар Данилы горсточку мелкого серебра да медяков, Жигуля приобщил их к общей массе, подлежавшей разделу.

– - Ну, а теперя, детки, доложите-ка мне толком один за одним, чем кто отличился в этом деле.

И стали те по очереди докладывать, перебивая и поправляя друг друга. Все они сбились в кучу около низкого стола; поэтому Курбскому из его угла не было хорошенько видно, что там происходило. Но он слышал как весь допрос, так потом и распоряжения Жигули при самом дележе: часть денег была отделена на церковь Божию, другая -- на прогул, а остаток уже, вместе с пожитками Курбского и Гришука, был распределен между удалыми молодцами по соразмерности их заслуг.

– - Ну, что, детки, довольны ли вы моей дележкой?
– - в заключение спросил старик.

– - Много довольны! Спасибо, дидусю!
– - раздался хор голосов.

– - А довольны, так пора и за почестен пир. Эй вы, кухари! Скоро ль у вас брашно-то?

– - Зараз, батьку; не успеет стриженая девка косы заплести.

Глава одиннадцатая

КАК ПИРОВАЛИ КАМЕННИКИ

В ожидании "брашна" вся удалая шайка расположилась на каменном, усыпанном песком полу вкруг низкого стола: кто на корточках, кто и врастяжку на животе, подпершись локтями и попыхивая "люльку".

– - Ахти! а про честных гостей-то мы и забыли!
– - спохватился тут Яким-Жигуля.
– - Дайте им места, детки.

Те послушно раздвинулись и потеснились.

– - Неужто, князь Михайло Андреевич, ты станешь кушать за одним столом с душегубами?
– - шепотом спросил Курбского Гришук.

– - Ни за что!
– - был решительный ответ.

– - И я тоже.

Но когда Яким повернулся к ним лицом и пригласил их не побрезговать, чем Бог послал, Курбскому показалось, что тот украдкой подмигнул ему, как бы убеждая не упорствовать.

"А что, как он только притворяется, чтобы тем вернее спасти нас?" -- мелькнуло в голове Курбского, и он отозвался вслух:

– - Да ведь у нас ноги связаны.

– - Так ты все же будешь кушать с ними?
– - удивился Гришук.

Курбский пожал плечами.

– - От хлеба-соли не отказываются.

– - Да и голод не тетка, -- подхватил Яким, -- а идти твоей милости даже не для чего: на салазках подвезем. А нут-ка, детки.

Суровым каменникам грубая шутка пришлась по душе: несколько человек разом вскочили на ноги и со смехом подвезли всех троих на звериных шкурах к столу. Бардадым, чтобы поддержать свою власть над подчиненными, чересчур уж охотно слушавшимися старого есаула, отдал им в свою очередь приказ развязать пленникам на время еды руки, а Даниле и едало, причем, однако, предостерег запорожца, что бы тот не смел уже "брехать".