И точно: при входе в низенькую землянку наши спутники нашли на столе пшено и малороссийское сало, а на лавке целый мешок с бураками. Пока Данило разводил на очаге огонь. Гришук сбегал с ведром к колодцу за водой, а потом стал помогать запорожцу готовить полдник. Курбский не мог надивиться той сноровке, с какой хлопчик чистил ножом бураки и месил пшено, точно то было для него совсем привычное дело. А тут он надумал еще поучать запорожца, как варить похлебку, и тот (дело дивное) беспрекословно делал по указанному.

– - Тебе и книги в руки, -- говорил Данило и, украдкой покосившись на Курбского, прибавил еще шепотом что-то такое, от чего Гришук смущенно рассмеялся и весь зарделся.

Та же мысль, что и накануне, шевельнулась снова в голове у Курбского, но он поспешил ее отогнать.

Полдник был неприхотливым, но голод, как известно, лучший повар: все трое ели с одинаковым аппетитом, а двое младших с неменьшим удовольствием пили ключевую колодезную воду. Не совсем доволен хозяином остался один Данило, зачем тот не озаботился также каким-нибудь более крепким пойлом.

– - Ну, да Господь с ним!
– - сказал он.
– - У Богдана Карнауха ужо наверстаем.

– - А кто этот Карнаух?
– - спросил Курбский.
– - Приятель твой по Сечи?

– - Приятель, точно. Человек обстоятельный: дом -- полная чаша.

– - Так в Сечи он бывает, значит, только наездом?

– - И наездом не бывает. Женатый казак -- отрезанный ломоть. Как обзавелся своим хуторком, так и засел как Адам в раю, никаким калачом его оттоль не выманишь.

Недаром Данило назвал жилье своего приятеля раем: когда они часа через два добрались туда, Курбский невольно задержал коня и залюбовался. Живописно раскинувшись на пологом скате балки, хуторок утопал в плодовом саду; сквозь свежую зелень кое-где лишь на солнце ярко белели вымазанные известью стены, а над соломенной крышей чернели деревянные дымари с разными крышками.

– - Пугу! Пугу!
– - раздался снова оклик Данилы.

– - Пугу? Пугу?
– - донесся вопросительно в ответ из глубины сада густой мужской голос.

– - Казак с лугу.

Тут у изгороди вынырнула стройная фигура краснощекой, чернобровой дивчины, но, завидев позади Данилы двух молодых спутников его, пугливая красотка крикнула только: "Батька просят!" и юркнула обратно в гущину сада.

– - Галя! Ей же ей, Галя!
– - удивился Данило и, в знак одобрения, щелкнул языком.
– - Эк ведь пышно распустилась, что твой цветочек!

– - За одно погляденье гривны не жаль, -- подхватил Гришук.
– - Что это -- дочка Карнауха?

– - Дочка. Аль краса девичья и тебе по сердцу ударила?

– - Как не ударить!
– - весело рассмеялся мальчик.
– - Очи сокольи, брови собольи!

– - Все ведь подметил! Хочешь, сосватаю?

– - Сосватай! Посаженным отцом позову.

Между тем Галя подняла уже на ноги весь дом, и встречать гостей вышел сам Карнаух.

Жилось ему в своем "раю" и то, должно быть, очень сытно. Он был еще дороднее Данилы; жирный кадык так и выпирал у него из расстегнутого ворота, а богатырски выпуклая грудь, как можно было разглядеть под распахнутой рубахой, вся обросла черными, как смоль, волосами -- такими же, какие вылезали у него из ноздрей и ушей, чернели на жирных пальцах. Эта обильная растительность и медлительная неповоротливость движений придавали ему вид дикаря-увальня, а то и медведя.

Когда Данило назвал ему князя Курбского и объяснил причину их поездки в Запорожье, Карнаух не высказал на своем ленивом лице никакого впечатления, а промолвил с зевком и щурясь от солнца:

– - Счастье же ваше.

– - А что?
– - спросил Курбский.

– - Что днем одним не опоздали: завтра войсковая рада* как раз в сборе.

______________________

* Рада -- казачий совет, от польского слова "radzie" (согласовывать) или от русского "рядить".

– - Завтра! Да ведь она сбирается, кажись, только для выборов к новому году?

– - Верно; но ведь без головы Сечи быть полгода тоже не приходится.

– - Так батька мой помер?!
– - вскричал Гришук.

Карнаух не спеша повернул голову на своей толстой шее, чтобы оглядеть мальчика, которого, казалось, еще и не заметил. Испуганный вид хорошенького хлопчика тронул, должно быть, и заплывшее жиром сердце толстяка, и он спросил уже не без некоторого участия:

– - А кто твой батька?

– - Батька мой -- Самойло Кошка.

– - Э -- э! Помереть он не помер, но впал в некое онемение, а "до булавы треба головы".

– - И ведь какой казак-то был!
– - воскликнул Данило.
– - Татарки, бывало, именем его ребят своих стращают: "Цыц, вы, чертенята! Самойло Кошка придет, с собой унесет!" Да что же мы тут заболтались? Проси-ка, братику, гостей в светлицу.

– - Прошу, -- сказал хозяин и сам пошел вперед.

Глава четырнадцатая

ХЛОПЧИК ИЛИ ДИВЧИНА?

Хата Богдана Карнауха, как у большинства тогдашних малороссов, была разделена на две половины: одна, предназначенная для жилья самих хозяев, состояла из "пекарни" (кухни) с "комнатою" (спальней), другая -- для гостей -- из "светлицы", точно так же с "комнатою".