— Сколько вам осталось?

— Недостаточно, — ответила она, посмотрела на свою левую руку, которая медленно двигалась, и вспомнила, что случилось в душе, — или слишком. Как посмотреть.

— А как вы на это смотрите?

Мара выдохнула:

— Мне сорок два, а я уже на пенсии. Предполагала, что буду работать до семидесяти. Я больше не могу водить машину. Я ничего не помню, если не записываю. И когда я хочу посмотреть, как моя дочь играет с друзьями, я вынуждена красться туда, как шпион, скрываясь за тонированным стеклом такси, чтобы не унизить ее. Через год, а может, и быстрее я буду в инвалидной коляске. Придется нанимать эти особые машины для инвалидов, чтобы шпионить за дочкой в школе. Если, конечно, я еще буду помнить, когда перемена. Или о том, что у меня есть дочь. Может, я даже уже не буду здесь жить, — она кивнула в сторону дома, — к тому времени я, возможно, буду в санатории, сидеть в углу, уставившись в потолок, пребывая в полном неведении о существовании этого дома, семьи и того, что у нас состоялся этот разговор.

— Я буду вас навещать.

Мара коснулась пальцами его щеки.

— Я бы этого не хотела.

— Конечно, я знал, что вы так скажете. Вы не захотите, чтобы кто-то видел вас такой.

— Я не хочу быть такой. И не хочу, чтобы меня обслуживали. Кормили, причесывали, купали, — она содрогнулась, — я даже думать об этом не хочу.

— Не хочу хвастать. Но должен сказать, вы не заметили, что в моем присутствии вы расслаблены. И это всего за несколько дней. Вы позволяете мне помогать вам выйти из машины. Позволили поднять кошелек в тот день, помните? А сегодня, с этой… посудой. Вам не кажется, что так можно продолжать, лишь чуть увеличивая степень помощи? Пока вас перестанет беспокоить чужое участие. Даже родители, муж? Люди в санатории?

— Гарри, вы действительно имеете на меня влияние. Я размышляла на досуге, насколько эта неделя, что я провела с вами, изменила меня. Но этого не достаточно. Похоже, степень помощи сейчас — предел, через который я не смогу переступить.

— Старого пса новым трюкам не научишь.

Мара улыбнулась.

— Что-то вроде…

— Да.

— Позвольте задать вопрос. Чтобы немного уровнять наш счет.

Гарри засмеялся.

— Что ж, справедливо!

— Почему бы не написать Каролине письмо и не рассказать, что вы чувствуете? Что вы раскаиваетесь, вам жаль, и что вы хотите все исправить. Не думаю, что кто-то в подобной ситуации первым выйдет на связь, но вовсе не факт, что дочь ничего не хочет о вас слышать. Возможно, она ждет первого шага от вас.

— Я думал об этом. Даже пытался пару раз написать, но все закончилось слезами над бумагой. У меня нет вашей способности связывать слова в предложения. Мое сердце знает, что хочет сказать, но я не могу заставить его подобрать правильные слова.

— Понятно. А если бы вы могли написать ей письмо, вы бы хотели ей сказать больше того, что уже рассказали мне в машине?

Он подумал мгновение.

— Нет. Думаю, мой рассказ суммировал все происшедшее. Нечего добавить, кроме того, что я облажался, мне жаль, и я буду счастлив видеть ее, если она мне позволит! Если подарит еще один шанс. Конечно, я бы сказал это все не двумя предложениями и, возможно, лучше, чем сейчас. Но это основа.

Они молча постояли несколько минут, потом Гарри заговорил:

— Когда вы мне позвонили во вторник, то сказали, что вам понадобится водитель на неделю. Неделя закончилась. Но вы все равно звоните, если что-то будет надо, — последняя фраза прозвучала, как приказ.

— Позвоню. У меня на завтра запланировано несколько дел, потом я отправляюсь на ланч с подругами, а Том ведет Лакс на занятия по балету. Обычно я ее вожу, но…

— Значит, вместо этого вы выполните дела. Со мной. А потом я отвезу вас на ланч.

Гарри наклонился и поцеловал ее в щеку. Прежде чем она отреагировала, он отвернулся и зашагал к машине, помахав рукой на прощание.

Приезд Скотта, Лори и Брэя в школу в середине дня не мог означать ничего хорошего. Губы Куртиса дрожали еще до того, как он спросил:

— Что случилось?

Услышав ответ, он просто свернулся клубочком на полу коридора и заплакал.

ЛаДания не была блестящей матерью. Она оставляла детей одних чаще, чем следовало. Не кормила их иногда, не заботилась о гигиене. Продала половину вещей в доме, чтобы поддерживать свое пристрастие к наркотикам. Она ответила лишь на несколько писем и открыток, которые младший сын прислал ей в тюрьму, и большинство ее ответов занимали максимум две строки. Но она была его матерью. И он думал, что так будет всегда.

Когда он наконец чуть успокоился и смог на них взглянуть, Брэй раскрыл объятия. Но Куртис кинулся на шею Скотту, тот поднял его, обнял. Мальчик так вцепился в него, будто тонул, а Скотт был спасательным кругом.

Учитель виновато посмотрел на Брэя и хотел было передать Куртиса ему, но Брэй покачал головой.

— Он полагается на вас больше, чем на меня, вы должны радоваться, а не извиняться.

Дома у Скотта Куртис свернулся на диване в гостиной, крепко прижав к себе подушку. Брэй присел рядом, что-то тихо приговаривал и гладил малыша по голове. Постепенно ребенок все ближе подвигался к брату, пока не устроился головой у него на коленях.

Скотт вошел позвать их на ужин. Мальчик лежал у брата на коленях, обняв его за талию.

— Есть хочешь? — спросил его Брэй.

Куртис поднял голову, покачал отрицательно, и голова снова упала.

Брэй беспомощно посмотрел на Скотта и пожал плечами:

— Думаю, мы немного посидим здесь, тренер, если вы не против.

— Конечно.

Час спустя вернулись Скотт и Лори. Они поужинали, вымыли посуду. Но братья сидели в той же позе.

— Ты, наверное, умираешь с голоду? — спросил у Брэя Скотт.