Ночевки с десятью и даже больше хихикающими одноклассницами в маленькой монреальской комнатушке.

— Вы с папой хоть один раз спали в те ночи? — спросила Мара.

— Ни минуты, — призналась мама.

Но все же родители позволяли ее подругам оставаться на ночь с шестого по двенадцатый класс.

— Вы так много для меня сделали! Ты и папа! — начала Мара, взяв маму за руку. — Ни на секунду не задумываясь о себе! Вы всегда ставили меня на первое место, с того дня, как привезли из Хайдарабада. И даже до этого! С того самого дня, как решили меня спасти!

— Эта жертва вовсе ничего не значит, если ты кого-то любишь.

— Нет, значит! У меня была самая прекрасная жизнь благодаря вам двоим! Как я могу когда-либо отблагодарить вас за все, что вы мне дали? И за все, что сделали для меня, а теперь делаете для Тома и Лакс?

— Ты уже меня поблагодарила.

— Нет, я имею в виду, как я могу по-настоящему отблагодарить тебя? Как я могу показать, что вы для меня значите, как я вас люблю и как счастлива, что я ваша дочь?

— Не нужно по-настоящему. Мне нужно только это, — и Нейра потрепала дочку по колену, прижатому к ее ноге, а потом кивнула на альбомы, — только это. — Она положила голову дочке на плечо, и в этот момент Мара почувствовала, будто для них двоих в этот момент что-то открылось.

Всю жизнь мама присматривала за ней. После уточнения диагноза проявляла даже больше участия, чем раньше. И никогда ее мать не демонстрировала какой-то неуверенности или озабоченности оттого, что она родитель.

Конечно, Нейра плакала, когда узнала о Гентингтоне, но никогда не показывала страха, слабости или отчаяния, которые боялась увидеть в ней Мара. Она была уверенной и способной на любой подвиг матери. У нее всегда все было под контролем, включая эмоции, потому что она не хотела, чтобы ее дочь волновалась из-за чрезмерной ранимости мамы.

И теперь она сидела, склонив голову дочери на плечо. Позволила себе расслабиться и тихо всхлипывать, позволила Маре обнять себя, прижать ближе и утешать.

— Знаю, все будет в порядке. Я рядом, — шепнула Мара слова, которые сотни раз слышала от Нейры.

Дочь поцеловала мамины мягкие темные волосы, прежде чем заправить их за ухо, таким же жестом она поправляла волосы Лакс.

— Я люблю тебя, — шептала она, упершись подбородком маме в макушку, — я люблю тебя.

Так они и сидели, а на улице Том мариновал, жарил и отстаивал курицу. Время от времени он или Пори толкали качели Лакс, подбадривали ее, когда она демонстрировала, что может лазить как человек-паук.

Потом мужчины устроились в креслах, лениво потягивая пиво, пока Лакс лазила по рукоходу, и сидели так, пока, наконец, двери не раздвинулись и Лакс со словами «просто-умираю-с-голоду-есть-хочу» не побежала в ванную мыть руки перед ужином, вопя на бегу, что хочет розовую тарелку и желтую чашку.

— Альбомы! — вскричал Пори, потянувшись за верхним. — Я столько лет не видел этих фотографий. — Он с надеждой повернулся к женщинам, сидящим на диване, и округлил глаза от удивления, увидев, что они обе плачут.

— Не сегодня, — ответила Нейра, шмыгнув носом, — мы их только что просмотрели, а ты знаешь, это вовсе не любимое занятие Мары. Давай в другой раз, дорогой.

Мара поцеловала маму, осторожно отодвинулась от нее на несколько сантиметров влево, чтобы освободить место справа. Улыбнулась папе, похлопала по свободному месту около себя и потянулась за первым альбомом.

Глава 36 Мара

В половину третьего утра Мара сдалась, она перестала притворяться, будто вот-вот заснет, и выскользнула из кровати. У двери она обернулась, взглянула на мужа. Лунный свет прокрался сквозь неплотно закрытые занавески и освещал спящего Тома.

Очередной приятный сон после акта любви — единственное, чего она пока еще в состоянии была добиться. Хотя, думала она, супруг уже должен был что-то заподозрить. Она никогда не была так ненасытна, даже в двадцать, тридцать лет…

Мара осмотрела кровать — простыни в беспорядке, ее подушка куда-то запропастилась. Казалось, муж не притворяется. Но, с другой стороны, с закрытыми глазами можно думать о чем угодно.

Мара быстро отвернулась и аккуратно проскользнула через темную гостиную в комнату Лакс. Девочка сбросила одеяло, оно валялось на полу. Мара укрыла ее и потянулась за кроликом, лежащим в ногах. С этим белым плюшевым зверьком Лакс спала с тех пор, как ей исполнилось два года. Наверное, он сполз вместе с покрывалами. Мара поднесла игрушку к лицу, прижала и глубоко вдохнула. Запах утреннего тела дочки.

Зажав кролика под мышкой, Мара на цыпочках обошла комнату, проводя пальцами по всему, до чего дотягивалась, — мягкой древесине стула, холодной керамической свинке-копилке, стоящей на книжной полке, фотографии в серебряной рамке с Лакс-младенцем на коленях гордого Пори. Она словно пыталась впитать в себя все, что было в комнате дочери.

Горло сдавил спазм, когда она увидела музыкальную шкатулку, которую Том принес через неделю после их возвращения из Хайдарабада. «У меня теперь есть маленькая девочка, — сообщил он тогда, — а у каждой девочки должна быть музыкальная шкатулка».