— О, матка боска!..

— Съемку золота делать только при нас.

Управляющий дернулся.

— Хозяин голову с меня снимет.

— Нанимать и увольнять рабочих будете только с нашего разрешения.

Хотелось крикнуть привычное «во-он», да рот будто кашей забит. Внезапно его осенило.

— Прииск убыточен, господа приискатели. В последнее время золото всюду пропало.

Прихотливо золото. То его как насыпано в шахте, где ни копнешься — везде оно есть. Тысячи тачек, породы за смену — и у конторы зальется звоном колокол, извещая о новой пудовой съемке. Радуйся, приискатель, хозяйскому счастью! Конкуренты, страшитесь!

День за днем звонит колокол на вечерней заре, и вдруг золото «обрезает». Закрывается прииск. Бурьяном зарастают дорожки, ступени землянок.

Сжимается сердце у приискателей. Он, прииск, убил Михея, отнял силы у Егора, Федора, Аграфены и сотен других. Сгинул Иван Иванович. Час назад прииск сжечь хотели, а повисла над ним угроза и жаль его, прииск. Жаль, как живого. Как друга. В нем ведь частица себя самого.

И прииск теперь не хозяйский, а свой!

В коридоре сразу же стало тревожно тихо. Управляющий достал из кармана охотничьей куртки портсигар карельской березы. На крышке начеканены золотые тачка, бутара, лопата, кайло. Каждая с ноготь, но сделаны так, что дощечки видны на бутаре. Подарок Ваницкого. Прикурив папиросу, с наслаждением затянулся ароматным дымком.

— Так-с, гражданин председатель комиссии, долгов у нас — счесть не могу… А золота нет, — развел руками. — Цены растут, налоги растут. Если вы, новые хозяева, хотите видеть Россию могучей, сильной, а не подсобным огородом Европы, добейтесь коренного перелома в отношении государства к промышленности. — Говорил тихо, медленно — Поймет ли Россию новая власть? Услышит ли вопли России?

Вавила поспешил успокоить:

— Поймет и услышит.

— Дай бог. Если такое свершится, я упаду перед ней на колени и буду служить ей до гроба. Есть много вопросов, которые нельзя решить без народа. Я понимал это раньше, но не видел тропки к рабочему сердцу. Гражданин председатель, я думаю, мы найдем с вами общий язык. Завтра с утра и начнем…

Дядя Жура, Егор, Лушка поднялись. Вавила остался сидеть.

— Хорошо. Но сейчас предъявите нам кассу и конторские книги. Администрация несколько месяцев не платит рабочим, и нам надо знать: почему? Сколько денег в кассе конторы?

— Так, так, — согласно кивал Егор.

— Наличие кассы — это коммерческая тайна и ее разглашение… — И тут хлопнул себя по лбу: — Господи! Передо мной же новый хозяин. Вавила… гм… ваше отчество?

— Агафонович.

— Спасибо. Садитесь, пожалуйста. Вы вправе не верить мне, но поймите, я такой же поденщик, как вы. С малых лет. Вот таким, — управляющий показал чуть выше колен, — меня уже таскал за вихры мой первый хозяин. Своего у меня только вот, — показал на рубашку. — Вы продаете Ваницкому руки, а я ум продаю, душу ему продаю. Я, честное слово, не зверь. Я просто цепной пес Ваницкого, вечно голодный и поэтому злой. У меня мать старушка, сестра-горбунья, два брата, жена. Я всех должен кормить, одевать, платить за квартиру, прислугу, ученье. Я ненавижу Ваницкого больше, чем вы, ибо должен перед ним пресмыкаться. Поверьте мне… Я искренне рад… Мы будем дружно работать. Но сейчас уже поздно…

«Гладко поет. А может быть, его слова правда? Он и верно поденщик: может быть, верно мы найдем с ним общий язык и будем дружно работать?» — Вавила вспомнил, как искусно обманула его Евгения. — «Они умеют и Ваньку валять, когда надо, и Лазаря петь. Но нельзя всем не верить. Он прав в одном: уже поздно. Люди устали. Делами лучше заняться с утра».

— Вы мне все же не верите, — вздохнул управляющий. — Дело ваше. Вот вам ключи от сейфа с золотом, от кассы. Вот запасные. Печать. И все же мой вам совет начинать с утра. Чтоб не грызло сомнение, оставьте в конторе своего человека.

Расходились по домам поздно. Луна над горами слепила и горы виделись близкими-близкими и, казалось, сами светились холодным мерцающим светом, как огромные светляки, а ложбины и теневые стороны были иссиня-черными, будто бездны изрезали этот сверкающий мир.

— Постоять бы так, поглядеть, чтоб навек эту красоту запомнить, — сказал Вавила, остановившись. — Сегодня особое все. Неповторимое. Даже горы…

8.

Лушка ждала у двери.

— Наконец-то, — прильнула к Вавиле. Так можно стоять вечность, лишь бы чувствовать близость любимого человека, лишь бы рука его ласково и порывисто гладила щеки, лоб. — Родной… Настоящий… и самый, самый… — дух замирал от счастья, от гордости, что Вавила вернулся и стоит с нею рядом. — Раздевайся, садись скорее за стол, я борщом тебя накормлю….

— Подожди… — и обнял Лушку так, что она ойкнула. — Больно?

— Хорошо! — полузакрыв глаза, глотнула воздух. — Я тебя целую жизнь ждала.

— Повернись-ка к свету… Похудела ты. А глаза… Такими я видел их каждый вечер, когда становилось совсем тяжело.

Лушка засмеялась счастливо.

— Честное слово? Неужели так любишь? Ты дочь еще по-хорошему не видел….

Распеленав Аннушку, отклонилась в сторону, не спуская с Вавилы глаз, ждала приговора: «Нахмурился? Сына ждал».

— Можно на руки взять?

— Разбудишь… И пусть. Пусть увидит отца.

— Подожду до утра. Хорошая дочь!

— Правда? Родной мой…

Смущенно уткнулась в широкую грудь Вавилы, затеребила пуговку на вороте его гимнастерки.

— Ох и борщ у меня, — чуть виновато: — Утром хороший был. Но все равно я налью.

Поставила на стол миску с борщом, подала ложку, хлеб и села напротив.

— Как борщ?

— Очень хороший.

— Спасибо тебе. Ты о чем задумался?

— Луша, на митингах я рассказывал людям про революцию и свободу. Видел, как плакали люди. А только сейчас, обняв тебя, сам первый раз не умом, а сердцем почувствовал: да, мир, свобода! Я дома. Рядом жена, дочь, и не нужно мне прятаться.