Шрифт:
— Бей… Жги… Ломай… мать иху так… Управителя на костер…
— На костер управителя… на костер…
— Товарищи! — крикнул Вавила и встал у копра, пытаясь унять погромщиков.
— Бей его! Бей! — исступленно кричал студент. — Я его знаю. Он полицейский!
Кто-то толкнул Вавилу.
Пьяные незнакомые люди, возбужденные буйствующим студентом, могли и убить. Лушка метнулась к Вавиле. Затем к дяде Журе и неожиданно для себя вскочила на бревна и, подняв крепко сжатые кулаки, закричала, старясь перекричать толпу.
— Дружина, к Вавиле в ружье!
Дружинники строились возле Вавилы. Ружей нет. На митинг шли — не на бой. Но вид спокойно стоящей дружины отрезвил людей. Притихла толпа. Вавила подал команду:
— Цепью охватывай шахту… Растаскивай загоревшиеся доски… Туши! — и обернулся к обескураженной пьяной толпе приискателей. — Товарищи! Шахта-то наша! Как же можно жечь и ломать свое?
— Не верьте ему. Он контра… Он немецкий шпион! Он предатель… он вор, — бесновался студент.
Приискатели, видя Журу, Лушку, пришедших товарищей, притихли. Вавила одним прыжком вскочил на бревна.
— Товарищи! — загремел его голос. — Оглянитесь вокруг себя. Сопки, тайга, каждая лесина в тайге, каждая капля воды, что бежит в Безымянке, каждая золотника в шахте и каждый гвоздь, забитый в копре, — все теперь наше. Мое, дяди Журы, Тараса, твое, Поликарп. — Вавила продолжал называть имена и каждый раз повторял — Твое это все. Понимаешь? Твое. Так зачем это жечь и ломать?
Его самого охватило новое ощущение. Он сам по-но-ному воспринял горы, дорогу, шахты, и только теперь начинал сознавать себя хозяином каждой крупинки в стране.
— Брось демагогию разводить, — закричал долгогривый. — Буржуйский защитник. Довольно попили народной кровушки эти шахтенки. Кроши их… руби, жги магазины, а буржуйскому блюдолизу морду квась.
— Стой-ой! — дядя Жура схватил за ворот студента, тряхнул его и отбросил в снег. — Жги, если хочешь, свои штаны, а наше не тронь. Всехнее это теперь. Всехнее, говорю. — Студент пробовал вырваться, что-то кричал, но Жура ткнул его лицом в снег.
Недавно бушевавшие приискатели виновато чесали под шапками. Кто-то стукнул студента. Другие кинулись тушить костры. Дядя Жура с десятком дружинников бросился к магазину. Высокий, худой, он размахивал руками и кричал приисковым бабам, тащившим продукты из магазина:
— А ну-ка, Матвеевна, так твою тетку, ложи сахар в кучу, не то по шее сподобишься… Ложи, говорю! Пелагея! Куда потащила ситец? Сюда ложи!
На порог магазина вышел приискатель в желтом, продранном на боку полушубке, огромная шапка из пегого барана сдвинута набекрень.
Эх, попик старенький, конопатенький, выгонял самогон — святой, сладенький,—притопывал ногами, обутыми в необъятные, тоже пегие валенки, и поднимал все выше и выше зажатые в руках бутылки со спиртом.
Эх, попадьюшка моя, сочно яблочко…— Ложи шпирт в кучу, с-сукин ты сын, — перебил его дядя Жура.
— А это не хошь? — приискатель уже клюкнул порядочно и попытался показать дяде Журе фигу. — Слобода! Не жадничай. П-попадьюшка моя…
Сложить фигу мешали бутылки. Приискатель зажал их в коленях и, освободив руки, торжественно протянул к дяде Журе две волосатые рыжие фиги.
— Н-на-а, в-выкуси… Н-начальник из города сказал: пей, Роман, веселись. Первый раз за всю жисть. Стой! Пошто за ворот хватаешь. Слобода, тудыт, растудыт…
Парни из боевой дружины встряхнули пьяненького, и на снег посыпались бутылки со спиртом.
— У него еще две за поясом, — крикнул кто-то.
— В кармане одна.
— За голенищами валенок.
— Слобода, не троньте, — пытался вырваться приискатель.
— Ложи шпирт, — командовал Жура. — Эй, кто еще в магазине? Вылазь!
Куча товаров росла. Росла стайка растрепанных баб, охочих до дармового добра. Им бы бежать, скрыться от осуждающих глаз соседок, да члены боевой дружины держали их в куче. Подходил народ. Запрудил тропки у магазина, полез на сугробы.
— Митингу открывайте, — выкрикнул кто-то. — Митингу!
— Давай сюда стрекулиста, што грабить да жечь подговаривал.
— Не смейте! Я левый эсер… Мы вместе с большевиками. У нас программа почти что одна.
— Очень похоже, — отмахнулся Вавила, — мы строить, вы — жечь.
— Митинг, митинг давай, — кричали кругом.
Народ прибывал. По стародавнему обычаю мальчишки заняли крышу магазина и склада, черными птицами лепились на ветвях берез. Под ними стояла шумливая толпа приискателей. Митинговали сегодня в деревне, говорили там всласть, и все же каждый чего-нибудь да не высказал, потому и шумели: