— Кто там? Што там стряслось?

Лыж возле шахты не было, а без них по тайге и шагу не ступишь. В это время от угла котельной Сысой кинулся к шахте и торопливо спустился в нее.

На отвале продолжали кричать. Устин, конечно, не откликался. Он стоял и представлял себе, как сейчас Сысой вынимает из мешка динамит, привязывает его к стойкам, вяжет сеть из пороховых шнуров.

Понадобится несколько месяцев, а может, и год, чтобы восстановить шахту и обрушенные горные выработки. У артельщиков сил не хватит, и зарастет Безымянна снова травой. На болоте между копром и Копайгородом вновь поселятся утки.

И Ваницкому дивно время потребуется, штоб прииск, поднять после взрыва… А сулил Николашку к весне. Как же так? Ежели к весне Николашка придет, так по-што прииск накрепко рушить?

Задумался Устин. Обманывает Ваницкий. Никакого Николашки к весне не будет — иначе не стали бы портить шахту. Не верит, видать, в Николашку сам и знает, видать, крепка новая власть. Просто хочет артельщикам досадить, пустить их по миру. Управителем обещался поставить. Мог губернатором пообещать или царем морским. А артельщики все равно догадаются, кто шахту взорвал: пропишут мне Николашку.

Ну уж дудки, Аркадий Илларионович.

Не получив ответа из тайги, часть рабочих вернулась к помпам. Часть побежала в поселок за лыжами. Сейчас самое время вновь крикнуть: «Спасите» — и снова отвлечь приискателей к краю отвала.

По уговору после второго крика Устина Сысой должен поджечь шнур и выскользнуть из шахты за угол котельной. Но Устин не торопился выполнять вторую часть уговора и направился в обход шахты к огоньку, светившемуся в конторе. Дойдя до дороги, снял лыжи, спрятал их под пихтой и остановился: «Может, неладно продумал? Есть еще время переиначить? — Прикинул в уме: — Нет, правильно все рассчитал».

Устин повернул к конторе. Оттуда бежал Вавила с лыжами на плече. Устин загородил ему дорогу:

— Здорово-те.

— В тайге кто-то помощи просит…

Вавила старался обойти Устина, но тот раскинул руки.

— Я помощь звал на увале. Отойдем-ка в сторонку. В шахте вашей… — Темно. Лица Устина не видно, но голос взволнован, срывается. — В шахте вашей… Ворог сидит с динамитом… Смекаешь? Он чичас как в мышеловке… Но поспешать надо, неровен час, вот-вот взорвет вашу шахту.

— Уже не взорвет, — ответил Вавила и показал на тропинку. Устин обернулся и отступил в сугроб. К ним подходили трое. Два парня по сторонам, а в середине Сысой. Без шапки, правая бровь рассечена и кровь заливает бельмо. И от этого кажется, будто глаз его стал неожиданно очень большим.

Не знали Сысой и Устин, что после бегства с прииска управляющего, после порчи насоса, в шахте каждую ночь дежурили члены боевой дружины.

1.

«На-ша власть, На-ша власть…» — выстукивали колеса теплушек, когда поезд бежал под уклон. На подъемах маленький паровозик надсадно пыхтел, клацал дышлами. Колеса теплушек сбивались с бодрого ритма и начинали меланхолично выстукивать: «Уф-ф-ф, подъем-м… тя-же-ло…»

Посреди теплушки, той самой трудяги, что рассчитана на перевозку восьми лошадей или сорока человек, стоит раскаленная докрасна барабанка. Ветер воет в трубе на разные голоса, выбрасывает из-за дверки длинные языки багрового пламени. Тогда раздвигается мрак и виден тупорылый «максим» у входа, длинные нары в два яруса — и на них семь десятков человеческих ног. Видны по углам снежные куржаки, мохнатые и толстые, как беременные зайчихи, только странно багровые.

У печурки дремлет на ящике с патронами парень-дневальный. Обнял винтовку — она ему и постель, и подушка, и друг.

В теплушке только дядя Егор без винтовки. Есть у него револьвер — подарок Петровича, дали ему гранату-лимонку — и все.

Может, в обнимку с винтовкой лучше б спалось?

Со вчерашнего дня Егору пошел пятьдесят первый год. И никогда даже в мыслях у него не было обидеть человека, а тем паче — убить. Всю жизнь казалось: убивец— полузверь совершенно особой стати: приземистый, в плечах два аршина, волосы — смоль, и смотрит по-волчьи. Мог ли подумать Егор, что сам попросит оружие, чтоб убивать.

Длинным и сложным путем пришел Егор в эту теплушку, где спали в обнимку с винтовками омские мукомолы, иртышские речники и куломзинские деповские.

Не найдя зерна в Рогачево, приискатели народного прииска решили отправить человека за хлебом на сторону. Куда направить? Конечно, на степь? Там в этом году стеной стояли хлеба — сейчас, слух идет, амбары трещат от зерна, а на гумнах ждут своей очереди скирды необмолоченного хлеба.

Кого посылать? Само собой, Вавилу с Егором. Они этим летом половину степи обошли, агитируя за Советы. В каждом селе у них приятели да друзья. Но Вавила на прииске нужен. Он управляющий.

— Поезжай, Егорша, на степь нашим красным купцом, — сказали на сходе товарищи.

— Сдурели! Да у меня грамотешка — одну букву «о» еле выучил.

— У других ее столько же. Некого боле. Иль грезишь, без хлеба сможем прожить? Аль каждый себе на степь за пудишком отправится? А?

И поехал Егор на степь, в Камышовку.

2.

Это вот да! — Егор почтительно обошел с трех сторон дородный буфет. На стеклах больших верхних створок как инеем нарисованы утки над озером, камыши, восходящее солнце. Вода чуть колышется. Свежестью августовской зари повеяло в это зимнее утро.