— Э-э, барышня, — говорит, обернувшись, возница, — ежели б чичас не ночь, так отседа уж и горы те видно, у которых, значит, прииск стоит. Суровы там края. И народ там суровый. Часа через три, пожалуй, и в Рогачево приедем. Но-но, ми-ла-ая…

…Три плуга, один за одним, как гуси по небу, идут по степи. Три черные борозды каймят. земли на Солнечной Гриве. А за плугами идут с полета человек, одетых как на празднике. Все коммунары. А было время, когда начинало казаться — не по силам коммуна. Руки опускались.

Тогда и приехала Вера в село.

— Не получается у нас ни рожна, — говорил ей Егор. — Люди шибко в коммунию пишутся, да не дает земли распроклятое кержачье. В субботу опять порешили сход созвать.

— Жаль, папы нет. Он бы сумел рассказать…

— Вера Кондратьевна, а ежели ты обскажешь сама. Все как есть?

— Нет, дядя Егор. Мне надо познакомиться с положением в деревне, подумать. На сход я, конечно, приду, но буду молчать. И, наверное, будем писать в уездную земельную комиссию просьбу о принудительном отчуждении земли.

— Неладно начинать со ссоры с соседями. Нам с ними жить.

— Что же делать?

А по селу опять ползли слухи.

— Учителка-комиссарша приехала… — радовалась беднота. — Городская. Подсобит.

— У приискателей ведьма появилась, — шептала Гудимиха. — На помеле прилетела… Сама видела… Иду я, ветер такой… ночь округ, — Гудимиха переходила на шепот, от собственных слов мурашки бегут по спине, — а она мимо меня, в нагольной шубе навыворот, на метле да по небу — што конь стоялый по первому снегу. Туда-сюда, туда-сюда, петлями разными да шасть к Егорше в трубу.

— Батюшки светы, — крестились бабы и спешили домой.

Вспомнил Егор про все несуразицы, что плели о коммуне: об общих бабах, о щенках, что будут рожать коммунаровские бабы, об ангеле с огненным мечом. А тут еще ведьма.

— Может, Вера Кондратьевна, тебе лучше не ходить на сход?

— Теперь я должна пойти. Только отдельно от вас, чтоб не злить народ. Мне совершенно необходимо послушать, что говорить будут. И может быть, молва даже к лучшему: народ непременно придет посмотреть на ведьму— сход будет полным.

Права оказалась Вера, народу собралось много.

— Ведьма-то где? Пошто они ведьму-то прячут?

Возле забора стоял Устин, что-то шептал на ухо Симеону. На дорогу показывал. Симеон кивал: понятно, мол, и, подтолкнув вперед Тришку, пошел на дорогу.

— Что-то затевают, канальи, — заметил Вавила. — Я пойду встречу Веру.

Не успел закончить — Вера уже подошла к толпе. Наперерез ей кинулись Тришка с парнями, загородили дорогу, втолкнули в свой круг и сразу сомкнулись у нее за спиной.

Тишина настала, как перед бурей.

— Вера! — крикнул Вавила, сбегая с крыльца.

У забора раздался громкий крик. Все повернулись туда. Вавила с Егором увидели, как над толпой взлетела чья-то рука и Верина шапка полетела на снег, а Вера качнулась.

Егор закричал. Он хорошо знал повадки рогачевских парней. Просто убить человека да еще на сходе, где много свидетелей, нельзя: могут дознаться, кто начинал, и засудят. Надо, чтобы крикнул кто-нибудь в стороне, а когда все оглянутся, сбить с жертвы шапку. Человек нагнется, чтобы поднять ее, и тут-то его собьют с ног, запинают, наступят на горло. Потом разбирай, кто топтал.

Егор рванулся вперед, увяз в толпе недалеко от Вавилы, и увидел Веру. Она не нагнулась за шапкой, а, повернувшись к Симеону, сказала громко, с упреком:

— Ну, недотепа! Как только девушки любят тебя? А ну, подними-ка шапку, раз сбил. Я кому говорю…

Неожиданный окрик Веры обескуражил Симеона. Он что-то выкрикнул, поднял руку над головой, наверное, для удара.

— Живей! — еще повысила голос Вера и рассмеялась, а Симеон, растерянно оглянувшись, нагнулся за шапкой, протянул ее Вере. Она не берет. — Отряхни, — говорит, — да почище.

Смехом ответили приискатели на находчивость Веры. Парни с прииска и Вавила уже протискались к ней, встали рядом.

— Ведьма она! Бей ее, — взвизгнули бабы-кержачки в задних рядах. — Вон как охмурила Семшу.

Смех сразу стих.

И тут Вера неожиданно перекрестилась широко.

— Дорогие крестьяне! Товарищи! Какая я ведьма? Смотрите, крещусь.

Потом она говорила, что перекрестилась не думая. Надо было так сделать. И заговорила не думая. Опять же нутром поняла: сейчас ей нельзя молчать. Сейчас каждое ее слово особый вес имеет.