Возле собора уже шло молебствие, и рослый дьякон, сжав кулаки от натуги и приподнявшись на носки, басил на всю соборную площадь:

— Ми-ро-лю-би-во-му-у чешскому воинству сла-а-ва-в-а-а.

— Аминь, — подхватил хор.

С окраины вновь донеслись одиночные выстрелы.

Валерий пошел прочь. Опустошенный, без цели.

На улицах появились прохожие. Одни с умилением глядели на статного офицера, другие с ненавистью.

Впереди показалась толпа в шляпах и картузах, старенький чиновник судебного ведомства, в парадном мундире, при шпаге, нес небольшую икону и пел «Боже царя храни».

А навстречу иконам гривастая, большеголовая лошадь-тяжеловес вывезла из переулка ломовую телегу. На ней грудой, точно дрова, набросаны трупы, прикрытые наспех рогожей. Рука в разорванном рукаве свисала с телеги и шаркала по заднему колесу.

— Я иду к тем, кто с Верой, — сказал себе твердо Валерий. — Они настоящие русские… Я не первый. Софья Перовская, Герцен, Николай Морозов, Вера Фигнер, князь Кропоткин. Честные люди собираются на той стороне…

Валерий поднялся в гору, дошел до знакомого дома. Калитка открыта. Нежилью пахнуло на Валерия от затворенных ставней, от заросшего травой двора. Сосед, увидев во дворе офицера, шмыгнул было в сени, но Валерий остановил его.

— Стойте! Где Вера Кондратьевна?

— Вера Кондратьевна? Э-э, зимой вместе с отцом уехали куда-то.

Рвалась нитка, ведущая к Вере. Валерий был в отчаянии.

«Я решительно не могу жить без Веры. Я должен как можно скорее увидеть ее…»

Добравшись до реки, он сел на лавочку и, сняв фуражку, подставил ветру разгоряченную голову. Давал о себе знать голод. Стало прохладно. Где ночевать сегодня? Надо было взять из дому хоть хлеба…

И Валерий побрел по улицам города. Казалось, вся русская армия собрала сегодня сюда своих офицеров. В погонах, с аксельбантами, с орденами. Одни, торжествуя, ходили по улицам с дамами и глазели, как штатские и юнкера сдирали с домов большевистские вывески и красные флаги, другие торопились куда-то, третьи качались, как былинки от ветра, и пели «Боже, царя храни» или «Шумел камыш».

По мостовой три офицера и пять юнкеров вели арестованных депутатов городского Совета. Они шли в разорванной одежде. Руки связаны за спиной. Лица в крови. Раньше конвоировали арестованных полицейские из низших чинов, теперь это делали полковники и, не стесняясь, прямо на улице, били связанных людей по лицу.

— Ур-р-ра христолюбивому воинству, — гаркнул какой-то подвыпивший купчик.

— Какие храбрые мальчики, Серж, — сказала пышная дама под розовым зонтиком. — Спасители России…

Валерия преследовала неотвязная мысль: «Я должен быть с ними… Сейчас, быть может, по соседней улице так же ведут избитую Веру».

Он все больше проникался сознанием особой трагичности своей судьбы. Пройдут годы, а имя его не умрет в памяти благодарного народа и будет вдохновлять людей, как вдохновляют их имена Спартака или Брута.

Наступила ночь. Замерзший и голодный Валерий сунулся в гостиницу.

— Пожалуйсте, деньги вперед бы-с, — попросил половой.

Сегодня, в день восстания, все лезут в гостиницы. Валерий пошарил в карманах и, ничего не найдя, вышел на улицу. Долго плутал по темным переулкам, пока не нашел дом товарища офицера. Из-за неплотно прикрытой двери вырывались тонкие струйки света и пьяные голоса.

— Выпьем за н-н-наших освободителей, д-д-доблест-ных чехословаков.

— Н-Николаю Второму, с-самодержцу всея Руси, вечная слава-а-а.

Валерий решительно повернул назад. Ночевал на бульваре. Днем сидел в городском саду, с жадностью принюхивался к запахам свежеиспеченного хлеба, что доносился из недалекой пекарни. В родном городе знакомых много, все, наверно, поют славу чехословацкому воинству. Тяга к подвигу слабела, заменялась желанием поесть.

Вторую ночь ночевал на вокзале. Рядом крестьянская семья с аппетитом пила горячий морковный чаи и ломала душистые калачи. Они одуряюще пахли… Никогда прежде Валерий не встречал ничего, что бы пахло так вкусно, как эти подгоревшие калачи.

— Господин офицер! Пожалте в первый класс. Обо-рудовали-с, как прежде. Ресторан-с.

Кто это сказал? Глаза прикованы к калачу.

— Пожалте в залу первого класса, господин офицер, — напомнил швейцар.

— Спасибо.

Утром его разбудил дежурный прапорщик.

— Поезд отправляется. Не проспите, господин поручик. Вы получили назначение в часть?

Назначение в часть?! Там будет койка, обед! Только временно, отоспаться… поесть… Потом найти путь к Вере.

Дорога до городской комендатуры была самой тяжелой в жизни Валерия. Казалось, булыжники на мостовой выросли за ночь и стали огромными, скользкими. На улице у прохожих омерзительно сытые рожи.

В комендатуре какой-то юнкер, исполняющий роль писца, долго выписывал документы стоявшему впёреди Валерия подполковнику. Потом, дохнув спиртным перегаром, обратился к Валерию:

— Чем могу служить, господин поручик?

— Хочу получить назначение в какую-нибудь часть.

— Ваша фамилия, господин поручик?

— Ваницкий Валерий Аркадьевич.

— Ваницкий? — юнкер приподнялся. — Вас просит к себе комендант.

— Вы ошибаетесь. Я не просил приема у коменданта, и он не знает о том, что я здесь.