— Слышь, в кустах вон, в корзине, рыба. Свари, сколь надо. И на нашу ватажку свари. Вот и будем в расчете.

Мужик неторопливо прошел к кустам, где лежала одежда, достал из кармана солдатской ватнушки засаленный серый кисет и, вернувшись, протянул его Ксюше.

— Тут кресало, кремень, трута малость. Идешь-то откуда?

— В чем варить рыбу?

— Вон цебарка в кустах… И далеко путь держишь?

— У меня нечем рыбу почистить.

— Нож в цебарке возьми… — Постоял, покачал головой и пошел к товарищам.

«Голодный человек скрытный. Видать, с «разгульной заимки» бежит. Не первая… Эх, жизнь — мякина…»

«Есть же на свете хорошие люди», — благодарно подумав о мужике, Ксюша пошла собирать дрова для костра.

Серый туман приполз к самому берегу. Три горластых селезня, холостежь, плыли у кромки тумана. Стальные круги разбегались за ними по серой воде. Все так знакомо: серые пасмы тумана над серой водой, гибкие, будто сплетенные из серой кудели, влажная серость холодного воздуха, серые утки — все как ранним утром у мельницы в Рогачево.

Набрав охапку хвороста, Ксюша вышла на берег. Туман светлел и тихо-тихо плыл над озером, подымаясь все выше. Вода казалась покрытой прозрачным льдом.

Ксюша впервые в степи, впервые в жизни видит озеро, и серая водная гладь, такая спокойная, величавая, завораживает ее.

А озеро все менялось. Туман поднялся и стал облачком, похожим на белую овчину, заброшенную в небесную синь. Порозовела вода. На траву легли крупные разноцветные капли росы: зеленые, желтые, больше алые — как брусника рассыпана на траве. «Алые росы — к счастью», — вспомнила Ксюша примету.

Много рассветов встречала Ксюша в тайге, а алые росы видит впервые!

Взглянула на перстень с бирюзой, и надежды на самое сокровенное всплыли в душе.

Надежда, ожидание счастья красят жизнь. Порой заменяют настоящее счастье и помнятся дольше. Ожидание первого поцелуя бывает памятней его самого.

Торопилась Ксюша, и все же только-только успела сварить уху, как пришли мужики, мокрые, в тине. Передние несли на плечах свернутый бредень, задние — с полмешка рыбы.

Знакомый спросил, не глядя на Ксюшу:

— Готова ушица, сестра? Готова? Сними-ка ее с огня да ставь в холодок. — Принесли из кустов хлеб. Сели в кружок у костра. Сухонький мужичок зачесал клинышек седой бородки.

— Ушица ушицей, а по мне так способней до дому зараз. Не то как нагрянет поп Кистинтин…

— Поп твой без задних ног пьяный лежит.

— Ох, и прошлый год мужики рядили: так, мол, и так, пьяный, мол, поп Кистинтин, а он как нагрянул…

— Не каркай, ворона, — обрезал Ксюшин знакомый. — С фронта пришел — на ребятишек страшно смотреть. Ни мяса, ни рыбы не видели… Хозяйство в разор пришло. А тут покос на носу.

Хлебали громко. И щупленький мужичок ел не меньше других, но сторожко: схлебнет и оглянется.

— Эх, грехи наши тяжкие. И рыбу ловить тут грех, и ребятенки есть хочут. — Зачерпнув ухи, крестил ложку — грех снимал. — Если б не ребятенки, ни в жисть бы сюда…

Ксюша сидела в стороне. Уха в мирской посуде сварена, потому ела запеченных в золе окуньков. Мужики не трунили. Бабе положено сидеть особно; а уху не ест — что ж поделать. Бог один — вера разная. Вон татары свинины не едят, так она от этого вкуса не теряет.

— И пошто, братцы мои, попам власть такая? — продолжал рассуждать боязливый мужик. — Кричат оратели наши: царя прогнали, слобода вам, мужики, слобода, а рыбу с озера трогать не смей. Поп рыбку жрет да на базар провожает возами, а ты лопай мякину. Оглоблю срубить — попов лес, не трожь. Вся слобода твоя в избе на полатях, под боком у бабы.

— Хо, хо-о… — бывший солдат захохотал со зла. — И на полатях-то поп хозяин. Тиснешь бабу под утро, а она тебе зашипит: забыл, нынче постный день. Батюшка Кистинтин-то тебя…

Давятся мужики от хохота.

— И на полатях-то поп за хозяина! Ха-ха-ха.

Ложки скребнули по дну. Мужики с сожалением взглянули на пустое ведро, перекрестились все разом и засобирались. Выкатили из-под кустов телегу на деревянном ходу, положили на нее бредень, мешок с рыбой, и сверху прикрыли травой.

Ксюша поклонилась в пояс, коснувшись рукою земли.

— Спасибо за ласку.

— Возьми с собой рыбы, — остановил ее старый знакомый. — А может, нам по пути? Подвезем? — достал из мешка десяток окуней и сказал вроде бы про себя. — Тут утром Сысой одноглазый проскакал на коне, кого-то разыскивал… Нс бойся, не выдам. Слышь, у нас хлеба малость осталось, так забирай на дорогу.