Утром Ванюшка вышел во двор. Яркое солнце слепило глаза.

— Иди-ка сюда, — крикнул отец, — помогай вьюки гоношить.

На дворе перекликались батраки. Они выносили из амбаров лопаты, кайлы, мотки железа, связки сапог — груз на прииски господина Ваницкого. Сюда его доставили на подводах, а дальше — тайга, и можно везти только вьючно.

— Эй, вяжи, штоб вьюки были ровного веса, да не били лошадей по бокам, — прикрикнул Устин на рыжеватого батрака. И опять обернулся к Ванюшке. — Подь сюда, тебе говорю.

Слова по-обычному властные, а голос не тот. Вроде просит отец. Понял Ванюшка нутром: сегодня можно спорить с ним и отвернулся.

— Голова болит што-то.

— Разомнись и болеть перестанет.

Сказано крепче. Дальше спорить опасно. Подтянув портки, Ванюшка спустился с крыльца.

Вьючил на пару с Симеоном. Затягивая веревку, думал только о том, чтоб потуже завьючить. Потянул — и за спиной услышал шаги. Сысоевы! Только он один так подборами шаркает, будто пускается в пляс. Оглянулся — нет никого, но веревку отпустил, и Симеон плюхнулся в навозную жижу.

— Ах ты, свинячье рыло! — Вскочил, и Ванюшкины зубы лязгнули от Симеоновой затрещины.

Раньше Матрена не отрывала сыновей от работы, а тут позвала:

— Ванюша, на-ка тебе… — протянула трешку. — Иди пока со двора, иди себе с богом.

4.

Несколько дней кочевал Ванюшка как бездомный цыган. То объявится в Новосельском краю у шинкарок, то на прииске в обнимку с хмельными парнями, то с кулаками лезет на всякого. Ксюша перед глазами: то к нему вроде ластится, колечко ему показывает, то змеей обвивается вокруг одноглазого.

Сердце на части рвется. Ванюшка пил, ругался, рубахи рвал на себе, но имени Ксюши ни разу не произнес. Успокоился через неделю в Новосельском краю у солдатки. Эх и добра она. И телом добра, и душой. Кержачка. Своя. Да мирские дела побудили ее перебраться подальше от богомольной родни.

Ванюшка не помнил, как попал к ней впервые, но дорогу запомнил крепко.

— Ваня, ты не охальничай. Больно,

— А мне не больно? В груди все спалило.

— Ее и щипи.

Ванюшка целовал солдатку.

— Про Ксюху не поминай. Сама говоришь — все бабы сладкие ведьмы.

— Сладки, да не все.

— Ты-то шибко сладка. Женюсь на тебе.

— Врешь, ведь, — хихикнула. Прижалась к Ванюшке. — Ходишь и — ладно. И за это спасибо богу. Поцелуй меня, Ванечка…

Щекотал Ванюшка солдатку и верил, что с Ксюшей все кончено навсегда. Вчера отец послал в поле присмотреть за батраками, что пахали на гриве. Ехал рысью. Конь ладный. Приятная свежесть струилась с гор. И тут Ксюша вышла из берез, глянула на дорогу и скрылась опять.

— А-а-а-а… Ксю-ю-юша, — заорал что есть мочи Ванюшка и пустил коня в мах. — А-а-а… погоди…

Как в воду канула.

И сейчас, целуя солдатку, услышал, как Ксюша вздохнула. Даже сказала что-то. Заторопился домой.

День ждала Ванюшку солдатка. Ночь прождала. А на следующий вечер по деревне пошел слух: исчез Устинов Ванька и концов не найдут. По соседним селам искали, искали в реке. Кузьма Иваныч, уставщик рогачевской кержачьей общины, сказал Матрене:

— Не пора ли, кума, отрока Ивана в поминальник за упокой записать?

Обмерла Матрена и упала на колени перед иконами.

5.

Каждое утро стучал засов, скрипели ржавые петли, и дверь в чулан немного приоткрывалась.

— Ксюша, ты тут? — раздавался надтреснутый, старческий голос Саввушки.

Первые дни Ксюша не отвечала, а, затаившись, ждала, что Саввушка снимет цепь, приоткроет дверь, и тогда проще простого оттолкнуть его и ворваться на волю.

Не получая ответа, Савва кряхтел, кашлял, сплевывал в угол, но цепи не снимал. И даже как-то сказал:

— Ты грезишь, никак, я глупее тебя? И-и, голубушка, не жди, цепь с двери не сниму.

Тогда Ксюша перестала таиться и отвечала сразу.

— Тут я.

— Умылась уже? Ну давай-ка сюда туесок.

Ксюша просовывала в щель туесок с помоями, а Саввушка передавал ей хлеб, квас, мед, заглядывал в дверную щель и сокрушался:

— Эка, как вонько там у тебя. Ой, вонько!

Ксюша проходила в свой угол. Там, под небольшим слуховым оконцем, прорезанным в бревнах, теперь стоит топчан, покрытый кошмой вместо матраца и одеяла. На перевернутую кадку Ксюша ставила кринку с квасом, хлеб, мед — все, чем одаривал ее Савва, и, сев на топчан, начинала есть. Узкий пучок света освещал на полу толстые плахи. Все первые ночи заточения в чулане Ксюша пыталась приподнять какую-нибудь из них. Но крепко заделаны плахи в пазы, нужен топор или нож.