— Совещаются, — ругнулся Ваницкий вполголоса. — Митингуют. Я вам… — снова вспомнил Грюн: «А с рабочими будьте ласковей».

Увидел, как группа рабочих быстро пошла к конторе. Дядя Жура, Лушка, еще несколько человек. Комитет!

«Казачков бы сюда, да нагайками», — подумал он и улыбнулся приветливо, широко.

— Здравствуйте. Пройдемте, товарищи, в кабинет. Продумав целую ночь, я решил, что ваши требования, по крайней мере часть из них, справедливы. Штрафы уничтожаю….

— Благодарств… — Лушка тычком под бок заставила Журу тихонько ойкнуть, и благодарение, которого ждал Ваницкий, так и осталось незаконченным.

— Управляющего за грубость снимаю. Потерпите его еще только неделю. К тому воскресенью пошлю нового.

И вновь тычок в бок не дал Журе хотя бы поклоном выразить благодарность.

«С-собачьи дети… раз, два, три… Недолго будет ваш верх».

— Сегодня же я заложу с вами школу.

На митинге, после закладки школы, Ваницкий поднялся на приготовленный ящик и поднял в приветствии руку наподобие идущих в бой римских гладиаторов и сказал то, что утром придумал совместно с Грюн:

— Дорогие товарищи и друзья! Мы, свободные люди свободной России, собрались для закладки первой школы в этой глухой тайге. И строить ее будем вместе. Сработаем хорошо, будет прибыль — мы ее на школу. Не будет прибыли — школе придется подождать…

— Хитер! Выходит, сам себя подгоняй, — пробурчал дядя Жура.

Он стоял в первом ряду приискателей, высокий, сгорбленный, остроносый. Пиджачок на нем чуть ниже пояса, рукава едва прикрыли локти.

Вчера Ваницкий попросил рабочих выделить своего представителя для закладки с хозяином школы. Комитетчики собрались в землянке у Лушки.

— Брататься с хозяином? С кровопийцей? — кричала Лушка.

— Да ведь школу же надо. И только бревно вместе в яму столкнем, — возражал тогда дядя Жура, а сейчас ежился и кряхтел.

«Права Лушка. Получилось неладно, вроде я согласен с хозяином, чтоб рабочих подстегивать: работай, мол, хорошо, а то школы не будет…»

Закончив говорить, Ваницкий слез с ящика.

— Слово предоставляется представителю губернского комитета партии социалистов-революционеров Евгении Грюн.

Славились речи Евгении, но сегодня она была в особом ударе. Говорила, как всегда, о свободе, необходимости сбора сил, о победе над немцами, о том, что поддерживать нужно только эсеров. Но как говорила! Видела не народ, а краешком глаза Ваницкого: «Что, сделал так, как я говорила? Тоже мне, умник. Теперь еще раз послушай, как нужно с рабочими говорить. Так, чтоб враги закричали ура. Я, Аркадий Илларионович, нужна тебе не только в постели…»

Всю душу, способности, ум, весь свой артистизм вложила сегодня Евгения в речь. Тоска одинокой женщины, ее надежда зачаровать, пленить, заполучить себе мужа удваивали красноречие Грюн, заставляли неповторимо вдохновенно звучать ее голос.

И добилась. Даже Лушка захлопала и, спохватившись, сплюнула смачно.

— Ну и колдунья, вражина!

И тут донеслось от ключа, как смех на поминках:

Несколько голосов по-пьяному разноголосо подхватили:

Все громче, все ближе. Ваницкий усмехнулся и, подманив управляющего, кивнул в сторону непрошенных певцов:

— Это входит в программу?

— Сын влиятельного рогачевского мужика Иван Рогачев, бывший владелец Богомдарованного… Не хочется ссориться…

Управляющий не волновался. Ваницкий переводил его с повышением в главную городскую контору. «Значит, так, — перебирал управляющий в уме наказы хозяина, — в первую очередь надо дать знать Сысою Козулину, чтоб ждал хозяина в городе. Во-вторых…»

Управляющий был поджар, как гончая. Ваницкий не терпел толстяков: ленивы, упрямы, им только руками да языком махать, а работать они просто не могут: жир давит на мозги.

1.

В престольный праздник в селе Бугры собирался большой базар. Первыми приходили на площадь нищие и торопились занять места на паперти перед церковью, чтоб быть поближе от выхода, где каждый из прихожан перед раскрытыми настежь дверями задержится на минуту, крестясь на икону, а затем, умиляясь, протянет ближайшему нищему грош.

Нищие приходили верст за сто и больше. Старики, слепцы, безногие, безрукие, все в рубищах — специально надевали рванье, чтобы жалостливей выглядеть, специально косоротились, выставляли язвы напоказ и тянули каждый свое:

— Подайте ради Христа… Злые люди глаза мои светлые обтемнили, руки-ноженьки покалечили.

Гнусавили, протягивали руки за подаянием, и успевали переругиваться между собой из-за лучшего места.

Затем на площадь выползали торговцы. Большинство ночевало здесь же, в палатках, и сейчас ежилось от утренней свежести и выходившей похмельем вчерашней бутылочки первача.