— Братья и сестры! Дорогие товарищи!!!

Не граждане крестьяне, не фамильярное «братцы», с чего начинают эсеровские ораторы, а товарищи! Необычное слово. Услышав его, умолкли даже на паперти рыбаки.

— Товарищи — те, что ходят в заплатанных портках и рубахах, к вам, только к вам обращаюсь я. Находятся рядом два озера — Карасевое и Лозовое. Карасевое считается церковным, а Лозовое мирским. Скажите, товарищи, может священник или дьячок ловить рыбу в озере Лозовом — том, что считается общим, мирским?

— А как же не может.

— Запросто.

— Постоянно их батраки неводят в Лозовом.

— Так почему же мирские не могут ловить рыбу в Карасевом? Уж если все пополам, так все. Или попово отдай попу и свое все ему же неси?

— Так выходит. Эх-ма, — отвечали Вавиле удивленные мужики.

Бывшие стражники — а теперь милиционеры, — почуяв неладное, сразу угнали рыбаков из церковной ограды, посадили ребятишек на телегу — и давай поскорей в степь.

— Освободим рыбаков, отобьем их, — закричали вокруг.

— Стойте, товарищи! Отбить — это дело не хитрое, но завтра сюда солдат пришлют и рыбаков, а вместе и вас за сопротивление власти на каторгу запроворят. У них это просто. Там же министры-капиталисты сидят. Вот прослушайте, что Ленин об этих министрах написал, о теперешних порядках в России.

— Замолчь, змея, — рвутся к Вавиле несколько кулаков.

— Стой! Дайте хоть раз услышать правду-матку, — кричат остальные.

Теперь Вавила заговорил не только о рыбаках. Он говорил о войне, о мире, земле и заводах, о новом законе Временного правительства: когда кулак, увидев крестьянина на тропе возле своих хлебов, может засудить его по закону об охране посевов. И, чувствуя внимание слушателей, читал Апрельские статьи Ленина.

Это был не обычный митинг, где приходится спорить с эсерами, где все оружие — только слово. Сегодня жители Озерков сами видели поставленных на колени таких же крестьян, как они. Истомленные лица рыбаков, их ребятишек и жен, слова покаяния, погребальный звон взвинтили нервы народу. Вначале рыбаки и впрямь казались святотатцами, вроде как прокаженными. А Вавила вывернул наизнанку.

— Дык, как же помочь, товарищи?..

И громом ударило, и зарей приласкало, и как бы силу придало великое слово «товарищи». Значит, ты не один.

— Неужто оставим их?

— Постой, дай до конца узнать, что Ленин сказал?

— Куда там. Стемнело, а… товарищ и половину не успел прочитать.

— Как же быть-то? И про рыбаков надо решать, и Ленина надо до конца прослухать, а уж стемнело совсем.

— Слышь, служивый… Товарищ! — видно по сердцу пришлось это новое слово. — Можа, ночуешь в селе. Можа, утром, чуть свет, продолжим читать, а?

— Вавила, нам утром непременно в Буграх надо быть, — вмешался Егор. — Там базар. Туда рыбаков повезли и сызнова изголяться станут.

— Товарищи… а нас как же? Бросите? Можа, сперва у нас?..

— А с рыбаками как?

И прямо в Питер, в правительство.

— Лизорюцию сходом, освободить, мол, немедля.

— И про войну: долой, мол. И про землю, и про министров-капиталистов, долой, мол. А?

— Да как же министрам писать и их же долой?

— Заковыка… Товарищи, да мы Ленину прямо напишем…

3.

…В потребительской палатке над Ксюшиной головой висели разноцветные ленты, зеркальца, колечки с яркими стеклянными вставками, баночки с дешевой помадой, перочинные ножички с открытыми лезвиями разложены по прилавку. Хомуты висят на гвоздях. Наборные шлеи сверкают медными бляхами и терпко пахнет паровым дегтем. Народу — тьма. Все тянутся посмотреть, прицениться, пощупать товар, а у Ксюши в ушах громче всех криков звучат слова рыбаков: «Простите нас, греховодников», ярче всех лиц на базаре — скорбные лица их жен.

— Уснула ты, что ли? — окликнул Евлампий.

Седая старушка, в серых холщовых юбке и кофте протянула Ксюше платочек.

— Соли бы… Сколь выйдет.

— Нет соли, бабушка.

— Ну, с фунтик всего.

— Совсем соли нет.

— Как же нет соли, — растерянно моргала красными веками старуха. — Я из-за соли пятнадцть верстов пешком шла. Двое ден, мйлая, шла из-за соли. Мне бы малость. Картошка без соли в рот не лезет. Может, селедка есть? Иль головки селедошны?

— Ни селедок нет, бабушка, ни головок.

— И тут соли нет? — кричали из задних рядов. — А говорили, потребиловцы соль привезут.

— Видать, размотали ее, супостаты.

«Простите нас грешных», — слышала Ксюша.

Подошли три румяные девки в цветастых платках. Самая бойкая тронула Ксюшин палец и попросила:

— Мне бы такой перстенек, как у тебя. Жених, поди, подарил?

Ксюша ответила глухо:

— Жених.

— А я вот сама себе подарю. Мой жених, поди, еще мамкину сиську сосет, — и всхлипнула смехом.

Серыми гусынями среди пестро одетых крестьян прошли две сестры милосердия в форменных платьях и белых косынках. На руках и косынках нашиты красные кресты. На шее у них, на георгиевских орденских лентах висели большие кружки.