«Ваня, прости…»

— Молись!

«Ванечка, ножки твои поцелую…»

И видится: ползает нагая Ксюша у его ног. Все как на самом деле. Ощутил тут Ванюшка в себе мужицкую непреклонность и сладость будущей мести.

Светало. Дорога проглядывалась сажен на сто. Впереди пегие лошаденки резво катили ходок.

— Ксюха с Сысоем? Эге-е!..

Ванюшка забил пятками по животу лошади с силой, наотмашь хлестал прутом справа налево по крупу, по шее, по бокам.

— Но-о… проклятущий, поддай!..

Близко ходок. Рывком стянул из-за спины дробовое ружье, клацнул затвором.

— Стойте, подлые!

В ходке взвизгнули бабы.

— Да это никак Ванька Устинов из Рогачева?

— Убивец!.. С ружьем!

Бабьи все голоса. «Куда их нелегкая понесла чуть свет?»

Промчался мимо.

— Но-о… Жги-гори…

Часто стучат копыта. Еще чаще стучит Ванюшкино сердце. В полумраке рассвета мелькают придорожные пихты, березки, осины. Струи упругого ветра бьют по лицу.

— Над Ксюхой такое измыслю… В грязь ее… затопчу… У ручья, в тальниковых кустах, увидел полупритухший костер. На влажной земле хорошо видны следы колес и подков, отпечатки сапог, примята трава у кустов.

«Тут они спали! Тут Ксюха целовала Сысоя, ласкалась к нему и разрешала Сысою такое…»

— О-о! — закусил Ванюшка до крови кулак.

Бежать бы отсюда, да глаза прикованы к мятой ветоши и жадно ищут новых улик. У ручья отпечаток женской руки. На мизинце вроде след от кольца.

Саврасый часто водил боками, — тянулся к воде.

— К-куда, — закричал Ванюшка и рванул повод. — Гад ползучий, бежал бы быстрее, я бы их тут прихватил. — В приливе ярости пинал коня по ногам, в живот, бил кулаком по губам. — Ты виноват, подлюга. Вот теперь скачи, а не то…

Ударив еще раз по морде саврасого, вскочил на его спину. Конь сразу сорвался в галоп. На спуске в овраг споткнулся. Ванюшку грива спасла, успел ухватиться. Копыта процокали по настилу моста. Краснотал стоял у самой дороги, темно-бордовый, будто покрытый кожицей спелой брусники. Ванюшка ударил коня хлыстом по морде.

— Скачи в гору, гад.

Саврасый закидывал голову и хрипел. Вдруг березы, дорога метнулись в сторону и само весеннее небо закувыркалось. Ванюшка попытался вскочить с земли, но припал на правую ногу.

— Колено… Ох!..

Конь лежал в грязи, а из его открытого рта струйкой стекала кровавая пена. В голове у Ванюшки гул и неотвязная мысль: «Догнать…»

Опираясь на ружье, как на костыль, запрыгал в гору. Каждый шаг — нестерпимая боль. Жалость к себе становилась сильней с каждым шагом.

— Из-за подлых ногу расшиб… Коня загубил… Отец надерет кнутам спину… В деревне-то засмеют… Уж как догоню…

На вершине Ванюшка остановился. Отсюда виден пологий спуск, пожалуй что, на версту. Там едут двое верхами, а за ними катит ходок!

— Они! — рванулся. Упал. Поднялся. Запрыгал на одной ноге. Кони бежали резвой рысцой, ходок катился легко, а Ванюшка выбивался из сил.

— Не догнать!

Упал вниз лицом на прошлогоднюю ветошь, рвал ее, как рвал бы горло Сысоя. В бессильной ярости грыз сырую весеннюю землю, плевался и истошно кричал:

— Удрали, подлюги… — поднявшись на колени, схватил ружье и ударил стволом о землю. Увидев погнутый ствол, присмирел. Ружье-то отцовское.

Ходок с беглецами катился все дальше.

Вернулся домой на вторые сутки, в потемках. Матрена увидела сына и всплеснула руками:

— Ванюша, родненький, наконец-то…

Услыша шаги отца, Ванюшка хотел прошмыгнуть в огород, но Устин уже стоял на крыльце и в упор смотрел на сына. Молчал. Будто не видал уздечки-сиротки, ружья-кочерги. Гмыкнул в кулак.

— Иди выпей бражки с устатку.

Когда захмелевший Ванюшка свалился спать в сенях, завернувшись в тулуп, Матрена подсела к нему.

— Ванюшенька, родненький, не гоняйся за Ксюхой. Не стоит она. Отец тебе в городе купецкую дочь подсмотрел — слаще сахара, щеки как пышечки…

— Не надо мне никого.

— Неужто посля Сысоя станешь объедками разговляться?

Рванулся Ванюшка.

— Ни в жисть. Мне теперь девки — што пень. В монастырь я пойду.

— Што удумал-то? Господи! Утром похмелиться захочешь… не брагой, так вот трешка… положу под подушку.

Хмелен был Ванюшка, а все ж подивился и ласке матери, и молчанию отца.

— Жалеют, — шевельнулось теплое чувство к родителям, и острая жалость к себе. Жалость росла и гнала впереди себя слезы глубокой обиды.