Передав хлеб, Савва обходил чулан по двору и появлялся у слухового окна. Седой, сгорбленный. Ворот холщовой рубахи обычно расстегнут, видны маленький медный крестик на грязном гайтане, впалая грудь, острые ребра. Казалось, если Савва глубоко вздохнет, так ребра проткнут его дряблую кожу.

Под слуховым окном, среди густых зарослей дикой смородины, стоял старый лагун. Савва садился на него, и клепки лагуна скрипели на разные голоса.

— Как спала нынче, Ксюшенька? — спрашивал Савва.

Ксюша не отвечала первые дни. Покряхтев, старик уходил к своим пчелам. Но молчать бесконечно — с ума сойдешь, а он ведь годами один, и Саввушка стал разговаривать, будто ему отвечали.

Сегодня ясное утро, и в слуховое окно видна синева, далеких гор. Они властно зовут Ксюшу на простор, где яркое солнце, где пение птиц и журчанье холодных ручьев. Поэтому и тоска сегодня особо остра. Она не давала покоя с самой зари. Хотелось, чтобы рядом был человек, любой, лишь бы слышать звук человеческой речи. Поэтому Ксюша сегодня ответила Савве:

— Хорошо спала, дедушка.

— Слава богу. Сны, поди, видела?

Каждое утро задает Саввушка этот вопрос, а сегодня услышала — вздрогнула и ноги подобрала, как если б по полу бегали крысы.

Каждую ночь сон начинается хорошо. Она в избе, или на лугу, или в тайге, на дороге. Сидит или чаще идет. Бывает, босая, потому что весна, потому что цветы кругом; бывает, по снегу на лыжах идет и всегда видит Ваню. Сегодня вот шла по двору — курам корм задавала, а под навесом Ванюша мазал дегтем хомут.

— Иди сюда, Ксюша, — крикнул Ванюшка.

Он каждую ночь зовет к себе Ксюшу. Бывает, плывет по реке на плоту и зовет. Бывает, коня запрягает или просто сидит на бревнах и кличет: «Иди-ка сюда».

До чего хорошо это слышать. Ксюша весь день вспоминает потом его голос, слова. Они дают силу. А, засыпая, мечтает: «Скорей бы заснуть и Ваню увидеть».

Сегодня Ванюшка был особенно ласковый. Глаза лучистые. Волосы мягкие. Губы красные-красные, как косачиные брови.

— Ксюша, иди сюда. Запрягу сейчас Соловка, поедешь со мной?

— Поеду!

Сказала одно-единое слово, а сколько в него вложила! Поеду, мол, Ваня, куда глаза глядят, лишь бы с тобой… на всю жизнь. И делай, что хочешь.

Поехали. Лес дремучий-дремучий. Пихты вершинами переплелись, и на дороге темно, как после захода солнца. Ванюшка смеется. Обнял так, что дух захватило.

— Дивно-то как, Ваня, целуй… скорей целуй… Ты же знаешь, она вот-вот придет.

— Но ведь это же, Ксюша, во сне.

— Горя мало. Наяву не пришлось полюбиться, так хоть во сне. И, может, во сне даже слаще. Во сне ты смелей, и я во сне ничего не боюсь.

Разве такое расскажешь Савве? До вечера ходишь чумной по чулану.

— Ваня, целуй!.. Торопись!..

Ворот разорвала, потому что воздуху мало. Откинулась. Ванюшка припал к груди, целует и слова говорит такие, что кружится голова, кружится лес, кружится все… И поет…

И тогда мелькнула надежда: сегодня она не придет.

— Ваня, целуй… — раскинула руки.

Пришла. Шершавое, мокрое мазнуло ее по щеке… по губам.

Сунула руку за пазуху — там нож припасен — и не нашла. И вчера не могла найти.

А росомаха уже обхватила Ксюшины плечи передними лапами и гнет ее как тростинку, как гнул и ломал Сысой. Смрадно дышит в лицо. Нет в тайге зверя шкодливее и пакостней росомахи. Только та, что в тайге, труслива и не очень сильна, а у этой лапы железные. Бельмо на глазу.

— Ваня… Ваня… — кричит что есть мочи Ксюша. — Ва-аня…

— А-а-а-а, — отвечает лес.

Росомаха крутит Ксюшины руки, срывает с нее одежды…

Разве таким сном поделишься с Саввой.

Давно день наступил, а до сих пор всю колотит, до сих пор ощущаются на лице, на шее, груди уколы колючих усов росомахи.

Все утро металась по чулану из угла в угол, как дикий зверь в клетке, и грезила наяву: открывается дверь… заходит Сысой… Она бросается на него и бьет его, бьет. По-том будь что будет… До хруста сжимала зубы и чудился крик Сысоя: «Больно… Пусти…» «А мне не больно было? Ты ж меня растоптал… В темном чулане сидеть, думаешь, сладко? Душу от боли рвет…»

Нестерпимо хотелось, чтобы Сысой вот прямо сейчас открыл дверь и зашел в чулан. От жгучей ненависти в теле такая сила, что хоть десять Сысоев входи — не удержат.