Помедлив еще, Борис Лукич твердо сказал Евгении Грюн, Гореву и Сысою:

— Я с вами… И выполню все.

2.

Сегодня собирались на канатной фабрике те же солдаты.

— Вера Кондратьевна, когда же мы едем? — спрашивали они. Их более сорока.

— Похлопочите, чтоб вместе с Фадеевым нас направили. Мы с ним заместо брательников, так похлопочите за нас. Да хорошо б под Маслянино. У меня там родня.

Вера здоровалась, отвечала солдатам на их многочисленные вопросы. Поискала глазами представителя полкового комитета Ельцова, и, найдя, улыбнулась:

— Как настроение?

— Сами видите, боевое. И когда таиться-то перестанем?

— Не торопись, Ельцов, все в свое время. Говорят, и Москва не сразу строилась, — это вступил в разговор подошедший Петрович, бывший слесарь, представитель большевистской фракции комитета — Товарищ Ельцов, я уже тебе не единожды твердил: поумерь пыл.

Поднявшись на крыльцо с Петровичем, Вера, волнуясь, осмотрела солдат, вслушалась в затихавший шум голосов.

Целый месяц, три раза в неделю она приходила к солдатам или на это крыльцо, или в лабазы на пристани, или в рощу за городом. В целях конспирации место встречи меняли. Вначале приходила почти со слезами: «Что я скажу им? Как примут?» Потом шла радостно, знала: ждут с нетерпением. Готовилась к занятиям тщательно, как не готовилась даже к первым урокам в шкоде. Были и срывы. Приговилась к занятию «Аграрная программа большевиков», и вдруг вопрос:

— Вера Кондратьевна, у нас тут слушок прошел, будто Ленина германцы в запломбированном вагоне в Россию отправили. Обскажи.

Сколько было таких отступлений.

— Товарищи, — солдаты уловили волнение в голосе Веры и наклонились вперед. — Дорогие товарищи! Сегодня последнее занятие наших курсов полковых агитаторов. Я вам скажу…

Как прощаться с друзьями? Даже больше, чем просто с друзьями. От этих людей, что сидят сейчас полукругом на солнышке, зависит так много.

Сжав кулачки и вздохнув глубоко, сказала как можно спокойнее:

— Я потом… я в конце расскажу, что хотела, а сейчас вам скажет Петрович, заместитель председателя городского Совета, — и отступила.

Петрович вышел вперед, снял фуражку.

— Товарищи! Сегодня в штабе, в полковом комитете вы получите документы и поедете в деревню. Перед вами стоят две задачи огромной важности. Первое — помочь убрать хлеб, прежде всего — беднякам, семьям солдат и принести на село правдивое революционное слово. А обстановка в России, товарищи, очень сложная. Четвертого июля в Петрограде офицеры и кадеты расстреляли демонстрацию солдат и рабочих. Четыреста раненых и убитых. И в день, когда питерские рабочие и солдаты хоронили своих товарищей, газеты парижских буржуев писали, что в России эсеры, мол, и Временное правительство наконец-то взялись за ум.

Зашумели солдаты. Десятки кулаков поднялись над головами. Вера вскинула руку, прося тишины, и Петрович смог продолжать.

— Не без науськивания заграничных буржуев у нас разгромили редакцию «Правды». Хотели устроить расправу над товарищем Лениным, и ему пришлось перейти на нелегальное положение, как при царском режиме.

Двенадцатого июля новый премьер-министр Керенский ввел смертную казнь на фронте. И я вот, выборный народом, говорю перед вами и не уверен, что завтра, а может быть, — сегодня вечером юнкера не арестуют меня и не бросят в тюрьму. Или ее, — показал он на Веру. — Такая у нас свобода, товарищи. Теперь поняли все, кто имеет глаза и уши, что буржуи не отдадут власть народу. В этих условиях Шестой съезд нашей партии принял воззвание.

Петрович достал длинную телеграмму и начал читать.

«…Готовьтесь же к новым битвам, наши боевые товарищи! Стойко, мужественно и спокойно, не поддаваясь на провокации, копите силы, стройтесь в боевые колонны! Под знамя партии, пролетарии и солдаты! Под наше знамя, угнетенные деревни!..»

3.

Вернувшись домой с прогулки, Валерий сразу прошел в кабинет отца. Решил, что вечером он пойдет к Вере, пригласит ее в гости. Кто знает, может быть, она понравится маме?

«Скорей бы вечер настал. А если пойти сейчас, наверное, дома Кондратий Григорьевич…»

На письменном столе лежала открытая книга, и впервые в жизни захотелось Валерию заглянуть во внутренний мир отца, узнать, чем он дышит, живет, что он думает. На цыпочках — почему на цыпочках, этого Валерий не мог себе объяснить, — он подошел к письменному столу и взглянул на титульный лист открытой книги.

— Ф. Ницше, — прочел Валерий. — «Так говорил Заратустра».

Валерий слышал о Ницше, о его не знающей удержу белокурой бестии.

«Так вот что читает отец!»

— Итак, о чем говорил Заратустра?

Тут взгляд Валерия упал на лежавшую на столе телеграмму.

«Секретно

Петроград Главковерху Керенскому

Советы солдатских депутатов направляют деревню под видом уборки хлеба тысячи солдат агитаторов тчк Имею сведения двтч Омск отправляет деревню двадцать тысяч солдат зпт Барнаул шесть тысяч зпт всего разных гарнизонов около восьмидесяти тысяч тчк Прошу принять срочные меры запрещению подобных экскурсий тчк Настаиваю срочном создании отборных частей возможной борьбы большевиками тчк Желательно снятие фронта некоторых верных правительству казачьих частей тчк Примите искренний привет Ваницкий».