— Конечно! Уж извините.

У озера, у камышей, Вавила с Егором остановились.

— Ксюху бы чичас повидать.

— Непременно надо. Ты мойся, а я вернусь.

Ксюшу Вавила нашел на огороде.

— Слава те богу. Вернулся. А я заскучала, неужто, думаю, трекнулись в сторону.

— Ксюша, у тебя есть подруги, знакомые. Всех обойди, со всеми поговори, только исподволь. Если Иннокентий вор, надо бить его, а не Совет распускать. И я полагаю, либо на Иннокентия наклепали, либо воспользовались его преступлением и Совет растрепали. На Совет метит Грюн, а Лукич перед ней, как собачонка, ходит на задних лапках. Немедленно иди, Ксюша. А встретимся у озера или вечером я мимо пройду и встану у церковной ограды. Следи.

4.

Все в степи на покосах, и пришлось Вавиле с Егором ходить по полям. Встречали приветливо.

— Вовремя вы вернулись. У нас тут такое творится, не приведи бог. Председатель-то наш…

— Слыхал. А ты веришь?

— Учителка порвану кофту казала. Свидетели есть… И Борис Лукич неужто б позволил соврать… Митинг хочешь собрать? Оно, конешно, хорошо бы Совет возродить. Да кого-вот теперь выбирать председателем? Ты от меня к Степану собираешься? Не ходил бы к нему. Слушок идет, вместе с председателем воровал.

Пришлось идти к Степану обходом, таясь. Он тоже радостно жал Вавилову руку.

— Шибко вовремя ты пришел. У нас тут такое… Ты до меня у кого побывал?

— Прямо от Прохора.

Степан помрачнел.

— Зря ты к нему ходил. Слушок идет, он помогал председателю хапать.

— Да оба же вы в одних окопах лежали, одних вшей кормили, мальчишками в бабки играли. Неужто, Степан, ты не веришь товарищу?

— Свидетели есть… Понимаешь? Сказывают, тетка Фекла еще видела, как Иннокентий куль к себе в избу тащил.

Свидетелей оспаривать бесполезно. Русский человек не приучен к лукавству и порой свидетельству верит больше, чем собственной памяти. Еще с детства помнил Вавила прибаутку-присказку.

— Фома, Фома, ты вечор пил без ума.

— Я вечор допоздна молотил.

— А кто Пахому нос своротил? У бабки Маланьи печь развалил? У Феклиной телки хвост оторвал? Это Федот видал.

— Неужто свидетели есть? Простите меня Христа ради.

Свидетелей почему-то становилось все больше. И все члены Совета оказались примешаны к воровству.

5.

Этот день до вечера и весь следующий Ксюша ходила по селу. Пригодилась недолгая работа в потребительской лавке. Знакомые чуть не в каждой избе.

— Ксюшенька, милая, проходи. — и в знак особого уважения хозяйка обметет подолом чистую скамейку.

— Як тебе, тетка Дарья, с большой докукой. Иннокентия в насилии обвинили, как думать, правда это?

— Дык, Ксюшенька, кто его знат. Парень-то Кешка вроде смиренный и уважительный, в Ульке своей, вроде, души не чает, да чужая душа потемки. Свидетели есть.

— А не видела ты, тетка Дарья, в этот вечер учителку где-нибудь?

— Учителку в тот самый вечер? Нет, чего не было, того не было. Ты зайди к Фекле. Она, вроде, видала ее.

И бежала Ксюша к Фекле, от нее к Вавиле. От Вавилы к дяде Савелью. От Савелья к дедушке Явору и снова к Вавиле. В Васину берлогу ходила несколько раз, а после обеда снова пошла по селу. На этот раз не одна, а с Вавилой и Егором.

Под вечер, закончив обход, Вавила пришел к Борису Лукичу.

— По делу о краже соли и насилии над учительницей у меня новые данные есть.

— Какие еще? Нам и этих достаточно. Может быть, митинг еще соберем. И не могу я сегодня: поясницу всю разломило.

Не уговорить Лукича. Но тут из каморки вышла Евгения Грюн.

— Здравствуйте, товарищи. Вы получили новые сведения про Иннокентия? Молодцы. Интересно, обвиняют они его или защищают?

— А это еще разобраться надо. Одно вам скажу, дело много сложнее: тут и другие замешаны, только кто, я сейчас не пойму. А если бы вместе пошли, мы, возможно, разобрались бы.

Евгения исподлобья осмотрела Вавилу. Хитрит? Что он мог узнать? Тряхнув копной рыжих волос, она сказала решительно:

— Хватит, Лукич, хандрить. Одевайтесь и — в путь. Идемте, товарищи.

— Может, прихватим Ксюху для верности, — шепнул Вавиле Егор.

— Молчи. Она пусть покамест в тени останется, Вавила с Егором привели Бориса Лукича и Грюн к поскотине. Там, вдали от дорог, среди зарослей дикой солодки, высился холмик. Под холмиком — дыра, завешанная грязной дерюгой.

— Вася, — позвал Вавила.

Откинув дерюгу, из землянки, как из медвежьей берлоги, вылез подкидыш Вася, сутулый, волосы — что взлохмаченный сноп переспелой гречихи, рубаха в заплатах. Взглянул исподлобья на Грюн, на Бориса Лукича. Отвернулся. Уставился на свои босые ноги и обратился к Вавиле: