Иннокентий его перебил:

— Рад-то я — прямо сказать не могу как, но для пользы дела вам лучше было мимо меня проехать. Не председатель я боле Совета… И ячейка наша распалась… — Сел на порог. Не заметил, что гости стоят. — Только ушли вы, как приехала снова та баба, помнишь, Вавила, с тобой шибко на митинге спорила. С ней одноглазый Сысой. Может, знаешь его? Собирают они, значит, митинг, и Борис Лукич берет слово, трясет перед сходом кулем и кричит:

«Помните, у нас в лавке — украли пуд соли? Так нашли этот куль у нашего председателя Иннокентия в сенках. Есть и свидетели… Они видели, как он, председатель… эту соль из лавки тащил. В селе за стакан соли ведро пшеницы дают, а тут цельный пуд…»

Я и этак и так: не брал, дескать, соль и не видел ее. и не знаю, как она в сенках очутилась. Не верят. А свидетели шапки сняли, крестятся: «Сами видели».

Иннокентий залпом выпил ковш холодной воды.

— Этого еще мало. Лезет на трибуну учителка и порванной кофтой трясет. Вот, грит, ваш председатель пытался меня снасильничать. Плачет, стерва. Самые настоящие слезы льет. А меня в тот вечер лихоманка трясла, на печи под тулупом лежал. Жене поверь. А с солью… Эх, кабы в бога верил, на колени бы встал да поклялся перед иконами…

3.

Борис Лукич дожидался Вавилу и Егора во дворе потребительской лавки. Увидев их, легко соскочил с телеги и, раскинув руки, пошел им навстречу. Легкий, подвижный, в белом полотняном костюме, как капитан парохода.

— Как я рад, как я рад… Тут у нас… Только представьте себе, представитель народной власти насилует девушек! Я б его расстрелял…

— И я тоже, — ответил угрюмо Вавила. — Только правда ли это? Жена говорит, что в тот злополучный вечер Иннокентий пролежал на печи в лихорадке, а соседка-старушка три раза заходила и поила его настойкой полыни.

— Жена! Соседи! Да их легко подговорить на любое свидетельство, а учительница — человек культурный, активный член нашей партии. А как же быть с солью? Я своими глазами видел у Иннокентия в сенках этот злополучный куль.

Разговор проходил под навесом завозни, куда на лето ставятся розвальни, кошевки, а на зиму — телеги, ходки, бороны, плуги.

Из окна чистой горницы, прикрывшись тюлевой занавеской, за разговором следила Евгения Грюн. «Растерялись. голубчики», — торжествовала она.

Борис Лукич, чуть усмехнувшись, продолжал с наигранным сочувствием:

— Может быть, ты и на соль нашел свидетелей… на хуторах? Может быть, митинг устроим?

С крыльца донесся задорный, с искринкой голой.

— Чудесная получилась прогулка, Клавдия Петровна. Аромат над полями такой, что голова кружится, как от nepвoro поцелуя. Еще бы рядом паж с не целованными губами, а мне бы четырнадцать лет… — Евгения расхохоталась и, судя по приглушенному смеху, обняла Клавдию Петровну. — А жеребчик был просто прелесть: неказист, но горяч и послушен, не в пример современным мужчинам.

Так с хохотом Грюн пробежала в угол двора к Борису Лукичу. Внимательно оглядела Вавилу прищурясь, будто только увидела.

— A-а… Старый знакомый, — протянула руку в белой лайковой перчатке. Грюн была в белой кофточке, в белых пикейных бриджах и черных сапожках. Волосы растрепались и пушистыми прядками падали на плечи, на щеки. Евгения знала, что это идет ей, и не спешила поправить прическу.

После митинга, где она потерпела поражение и был избран Совет, Евгения бросала на Вавилу взгляды, полные жгучей ненависти. Сейчас лицо ее было благожелательно, голос ласков. Она вроде бы искренне посочувствовала неудаче с Советом и, узнав, что Вавила имеет свидетелей, устанавливающих ложность показаний учительницы, оживилась и попросила познакомить ее с этими людьми. Вавила заколебался, но Евгения настаивала:

— Мы можем быть политическими противниками, можем спорить на митингах до хрипоты, но мы, Вавила, честные русские люди, и любая несправедливость должна одинаково волновать любого из нас. Вы, кажется, не верите мне? Даю вам честное слово, употребить все свои силы, все свое красноречие для реабилитации оклеветанного, если он оклеветан… Но соль? Борис Лукич сам видел эту соль в сенях у Иннокентия. Впрочем, все эти дела мы успеем еще разобрать, а сейчас я предлагаю купаться — раз, и обедать. Клавдия Петровна обещала сегодня окрошку. Настоящую деревенскую окрошку. Идемте купаться, друзья.

У Егора урчит в животе с голодухи. Как поели на хуторе — так одним махом до Камышовки. «Пошто же Вавила молчит? Озабочен, видать. Оно и понятно, такое дело в Камышовке раздули — и вдруг, на тебе, все раз валилось. Эх, не надо б нам на хутора торопиться, а тут обождать еще неделю, другую. Может, иначе бы вышло».

— Так купаться, друзья, — весело повторяет Грюн, — а любезный хозяин снабдит нас мылом и полотенцами.

Егор нутром находит ответ:

— Спасибочки. Помыться мы с Вавилой помоемся с удовольствием, да мыло у нас есть… полотенце тоже, а обедать не можем никак. Окрошка, конешно, хорошо, аж слюнки бегут, да мы как на зло перед самой Камышовкой заголодали малость и наелись, не знали, што будет окрошка. Простите уж, в другой раз. Верно, Вавила, я говорю?