Деда похоронили рядом с бабушкой, которая умерла на тридцать лет раньше. На ее памятнике было написано: «Рамона Дилайла Максфилд, возлюбленная жена и мать». Мне захотелось узнать, какую надпись отец заказал для дедушки, но спрашивать я не стал.

На следующий день папа отдал мне две вещи, принадлежавшие деду: ключи от старенького «форда» и тяжелую медную подвеску с кельтским символом, который, вероятно, свидетельствовал о том, что род Максфилдов существовал уже в двенадцатом веке.

Ключи от грузовичка я повесил на брелок с ключами от дома и компасом, а символ увеличил в своем блокноте, чтобы Арианна сделала такую татуировку у меня на боку, на уровне последнего ребра.

Итак, теперь я был обладателем вожделенного «форда» и атрибута тысячелетней истории своей семьи, а также секретного рецепта «брауни», складного ножа и воспоминаний о дедушке, которого не узнал бы толком, если бы не смерть моей матери.

Я не понимал, зачем мне все эти приобретения, когда каждое из них было связано с потерей дорогого человека.

Я вошел в аудиторию, когда Хеллер уже собирал у студентов листки с работами. Как только я сел, он попросил подойти к нему после занятий.

– Да, сэр, – ответил я, стараясь не смотреть на Жаклин, которая повернула голову и с неприкрытым любопытством слушала наш разговор.

Я замер, понимая, что стоит Чарльзу произнести одно предложение, даже одно только слово – «Лэндон», – и она поймет, кто я такой.

Мне хотелось, чтобы она поняла.

И в то же время не хотелось.

До звонка она больше не оборачивалась ко мне, но после лекции я спустился к кафедре Хеллера и, пока он отвечал на вопрос какого-то студента, воспользовался возможностью отыскать ее в толпе: она по-прежнему сидела на своем месте. И смотрела на меня.

На большом расстоянии и при искусственном освещении ее глаза казались темными. Я не мог разглядеть беспримесной голубизны ее зрачков, не мог почувствовать ее сладковатый запах. Она не смеялась и даже не улыбалась. Она была просто симпатичной девушкой.

Но почему-то я не видел вокруг никого, кроме нее.

– Ты готов? – спросил Хеллер, запихивая тетрадь в портфель.

Я с усилием переключил внимание:

– Да. Конечно. Готов.

Он с сомнением на меня посмотрел, и я вышел вслед за ним из аудитории.

– Ты точно не переутомляешься, сынок? У тебя такой вид, будто ты чем-то озабочен.

Он даже не представлял себе насколько.

Это был не мой день.

Началось с того, что впервые за время моего знакомства с Гвен она пришла на работу в плохом настроении, превратившись в совершенно другого человека. В Ив. Которая, кстати, тоже работала в эту смену.

Я не знал, когда появится Жаклин и придет ли она вообще. Но мне, точнее, Лэндону было известно, что в пятницу вечером у нее бывали музыкальные занятия со школьниками. Поэтому она будет здесь с минуты на минуту, если не решила проигнорировать мое приглашение. Вместо нее нарисовался Хеллер, заказал большой латте и сел за угловой столик. Я, как махровый эгоист, стал молиться, чтобы он разлил свой кофе и ушел.

Но он достал из портфеля «Уолл-стрит джорнал» и принялся не спеша изучать первую страницу.

Не прошло и пяти минут, как Ив произнесла: «Чем я могу вам помочь?» – приправив свой обычный неприветливый тон двойной порцией неприязни. Подняв глаза, я увидел Жаклин. Она кусала губу и, видимо, жалела, что пришла.

– Это ко мне, Ив, – сказал я, подходя к стойке.

Когда я сделал для Жаклин кофе и отказался взять с нее деньги, обе мои сотрудницы хмуро на нее уставились, хотя я даже представить не мог причины. Жаклин выбрала столик подальше от Хеллера и достала ноутбук. Я не выдержал и, заглянув в лицо Гвен, спросил:

– Какого черта? С чего вы пялились на нее так, будто хотели испепелить?

Гвен скрестила руки на груди и в упор на меня посмотрела:

– Пожалуйста, только не говори мне, что эта девушка тебе нравится, Лукас.

Я искоса взглянул на Хеллера. Он сидел неподвижно, как скала, и только иногда переворачивал страницы.

– О чем ты? С чего ты это взяла?

Гвен состроила гримасу, сжав губы:

– Ты не такой непроницаемый, как тебе кажется. А она, по-моему, тобой играет.

– Что?!

Слава богу, у касс никто не стоял, а Жаклин была слишком далеко, чтобы слышать этот бредовый разговор.

– Так и есть, – прошипела Ив, становясь рядом с Гвен. – На днях сюда опять приходили ее подружки. Знаешь их? Ну, те две «сестрички»? – Слово «сестрички» она произнесла таким тоном, будто хотела сказать «заразные уличные шлюхи». Боже мой! Я кивнул, решив дать ей пять секунд: пусть скажет что-нибудь такое, что я запросто опровергну. – Так вот. Из-за проклятой машины я слышала не весь их разговор, но разобрала ваши имена. И поняла, что они используют тебя… уф… Они придумали операцию под названием, – она чиркнула пальцами в воздухе, изображая кавычки, – «фаза плохих парней». Паскудство!