Мы с Лэндоном ждем, пока загорится зеленый и можно будет перейти дорогу, и я понимаю, что правильно сделала, надев сегодня толстовку – на улице все еще холодно.

– Ну, похоже, пора звонить в Нью-Йоркский университет, – говорит Лэндон, показывая мне список имен.

– Ого! Нью-Йоркский университет. У тебя все там получится. Как здорово!

– Спасибо. Я немного волнуюсь, что меня уже не примут на летний семестр, а я не хочу пропускать столько времени.

– Ты что? Конечно, тебя примут – на любой семестр! У тебя отличный средний балл. – Я смеюсь. – И к тому же твой отчим – ректор университета.

– Похоже, это ты должна звонить туда вместо меня, – шутит он.

Мы расходимся по разным занятиям и договариваемся встретиться после учебы на парковке.

Когда я подхожу к огромному зданию естественно-научного корпуса и открываю тяжелую входную дверь, внутри у меня все сжимается. Зед сидит на скамейке в холле рядом с одним из растений. Он ловит мой взгляд, и на его лице сразу же появляется улыбка. Он поднимается мне навстречу – на нем джинсы и белая рубашка с длинными рукавами, настолько тонкая, что сквозь нее видны очертания его татуировки.

– Привет, – улыбается он.

– Привет.

– Я заказал пиццу, сейчас уже должны привезти, – говорит он.

Мы вместе садимся на скамейку и болтаем о том, как у кого прошло утро.

Забрав пиццу, Зед ведет меня в комнату, полную растений, – судя по всему, в оранжерею. Тесное помещение заполняют бесконечные ряды самых разных растений, которые я никогда раньше не видела. Зед присаживается за небольшой столик.

– Вкусно пахнет, – замечаю я, садясь напротив.

– Ты про цветы?

– Нет, про пиццу. Цветы тоже ничего, – смеюсь я.

Я жутко голодна: утром не успела позавтракать, а не спала я с момента, как Хардин ворвался в квартиру Зеда.

Он кладет кусочек пиццы на салфетку и подает мне. Затем берет один себе и сгибает его пополам, как делал когда-то мой отец.

– Как все прошло этой ночью… ну, то есть уже утром? – спрашивает он, откусывая пиццу.

Рядом с ним я чувствую себя неловко, а запах цветов напоминает мне о том времени, когда я часами сидела в теплице на заднем дворе нашего дома, лишь бы не слышать, как пьяный отец орет на мать.

Отвожу взгляд, пережевываю кусок, а потом отвечаю:

– Сначала – просто катастрофа, как и всегда.

– Сначала? – удивленно переспрашивает он, облизывая губы.

– Да, мы, как обычно, ругались, но все более-менее наладилось. – Я не собираюсь рассказывать Зеду о том, как Хардин в слезах стоял передо мной на коленях – это слишком личное, и об этом не должен знать никто, кроме нас.

– Что ты имеешь в виду?

– Он извинился.

Взгляд Зеда мне не нравится.

– И ты на это клюнула?

– Нет, я сказала, что пока ни к чему не готова. Ответила, что подумаю. – Я пожимаю плечами.

– Но ты же не станешь думать об этом всерьез? – В его голосе звучит явное недовольство.

– Ну, я не собираюсь бросаться в омут с головой и возвращаться в ту квартиру.

Зед кладет свой кусок пиццы на салфетку.

– Он вообще недостоин ни минуты твоего времени, Тесса. Что еще он должен сделать, чтобы ты наконец стала держаться от него подальше?

Зед смотрит на меня так, словно я обязана ответить.

– Все не так. Я не могу просто взять и выкинуть его из своей жизни. Я сказала, что не собираюсь встречаться с ним, но мы через многое прошли вместе, и ему действительно очень трудно без меня.

Он закатывает глаза.

– Ага, поэтому он пьет и курит травку с Джейсом – чтобы пережить ваше расставание?

– Он не виделся с Джейсом. Он был в Англии. – Он ведь на самом деле ездил в Англию?

– Он был у Джейса как раз прошлой ночью, а оттуда поехал ко мне.

– Правда? – Вот уж не думала, что Хардин станет снова общаться с Джейсом.

– Это кажется немного странным: его бесит одна мысль о том, что я нахожусь с тобой рядом, и тем не менее он спокойно встречается с Джейсом, который сыграл не последнюю роль в том, что случилось.

– Да… как и ты, – напоминаю я.

– Но только не в том, чтобы рассказать об этом при всех и опозорить тебя. Все это подстроили Молли и Джейс – Хардин об этом знает, не зря же он избил Джейса. А я все порывался открыть тебе глаза, Тесса, ведь для меня это было нечто больше, чем просто спор. Но не для него. Иначе он не стал бы показывать нам простыни.