Хум остановился перед двухэтажным домом, с ободранной, торчащей, как зуб, арки которого свисал ржавый гофрированный лист металла. Винсент увидел ее в окно. Кико сидела на коленях, утешая рыдающую старую женщину. Внутри было много стариков, спасающихся от послеполуденной жары. Они тоже плакали, рыдали и выли, словно удрученные жарой и нищетой. Кальвино почувствовал себя чужаком, который вторгся и стал свидетелем какого-то личного горя, не предназначенного для посторонних свидетелей. Хум, сделавший свое дело, повернулся и исчез, не сказав ни слова. Он доставил Кальвино, как обещал, из чувства долга перед Кико и уважения к Винсенту, человеку, который вернул Вичая, когда тот сбежал. Но он не был готов оставаться здесь и наблюдать результат вторжения Кальвино. Хум жил в этой общине. Это был его народ.

Винсент подошел ближе и заполнил своим телом дверной проем. Возвышаясь, как гигант, над сгорбленными, коленопреклоненными людьми, он встретился взглядом со стариком с густым узором синих татуировок на голой грудной клетке и на руках. Кальвино смотрел на тайный язык татуировок, которые были обычными в Исане; половина мужчин в Клонг Той имели татуировку теми же синими чернилами – древние кхмерские письмена и символы, амулеты на коже для отпугивания демонов и духов. Сам старик, наверное, не понимал слов, вытатуированных у него на теле. Они были предназначены для духов. Старик отвел глаза, погрузил пальцы в большую корзинку с липким рисом, слепил из него шарик и сунул его в рот. Несколько других людей из числа сидящих на корточках на полу потянулись к корзинке с липким рисом. Другие жевали орех бетеля. Один из них водянистыми глазами посмотрел на Кальвино и улыбнулся.

В одном углу лежала, свернувшись в комок, древняя фигурка – беззубая, бесполая, без рубахи; ее кожа была такой сморщенной, что казалось, ее поджарили на одном из барбекю. Это была старуха с приоткрытым ртом; она лежала на боку, свесив тощие, сморщенные груди. Кальвино подумал, что она мертва и что оплакивают ее. Потом ей на веко села муха, и ее узловатая рука лениво прихлопнула насекомое. Веко моргнуло, но она продолжала спать. В нескольких шагах от нее, полускрытое в тени, на раскладушке лежало мертвое тело. Вокруг стояли цветы. Курительные палочки с длинными столбиками серого пепла уже остыли в пустом кофейнике. На лице покойника, мужчины с коротко остриженными волосами, застыло выражение безразличия и усталости, как у человека, умершего во время марафона под послеполуденным солнцем Бангкока. Красновато-лиловая рана делала лицо мужчины похожим на разбитую маску. Кальвино взглянул еще раз. Это был тот самый катои. «Черт», – прошептал он и чуть не упал. Несколько лиц, озадаченные и мокрые, повернулись к нему. Он с трудом сглотнул; двинулся вперед, с намерением осмотреть тело.

Кико встала и преградила ему путь. Казалось, она инстинктивно поняла, что он хочет посмотреть на труп поближе. Ее лицо было шокированным, растерянным, возмущенным. Эти чувства вызвало избитое лицо Кальвино, его неожиданный визит, его вторжение в общину и ее горе. Затем ее охватил страх, и она вытащила его из дома.

– Это Лек, правда? – спросила она. – Что-то ужасное случилось с Леком.

Кальвино стоял возле двухэтажного дома, построенного из бетонных блоков, дерева и листов волнистой жести, грубо сколоченных друг с другом. Он не мог отвести глаз от трупа внутри. Большой американский дверной замок висел открытым на входной двери, прикрепленной к стене дома крючком. Все в этом доме было не на своем месте, хрупким, непрактичным и искаженным. Куча циновок, телевизоры, вентиляторы, горшки, блюда… Полуголые старики, рыдающие и поедающие липкий рис, Кико, стоящая на коленях на циновках, труп катои, которого он убил на втором этаже «Африканской Королевы»… Труп, который не смогли найти Пратт и его люди.

Его молчание привело ее в неистовое волнение.

– Что они сделали с Леком? Пожалуйста, Вини! Ты должен мне сказать.

– С Леком ничего не случилось. Пока ничего. Я так думаю. Я не знаю. – Он вспомнил тот воющий звук, который издал катои во время последней атаки, который закончился тихим всхлипом и тишиной после предсмертного хрипа.

Кико протянула руку и нащупала его ладонь. И сжала ее.

– В чем дело?

– Я ищу Вичая, – ответил он, отводя глаза от трупа. Ему казалось, что его сейчас стошнит.

Кико, сбитая с толку и встревоженная, рванулась к нему. Он погладил тыльную сторону ее ладони, но она резко отдернула ее.

– Вичая? – спросила она. – Зачем? Что он сделал?

– Не знаю, что он сделал. И кто за ним стоит. Поэтому я хочу поговорить с ним.

Их беседа мешала участникам похорон. Кико отпустила его руку, сунула ноги в сандалии и пошла прочь по деревянному тротуару. Она была одета просто, в белую блузку и черную юбку. Кальвино тайком бросил последний взгляд на мертвого катои; его взгляд охватил престарелых родственников, пыльную нищету, убийственную жару, увядающие цветы. У убийства и у ритуала прощания с мертвыми всегда разные контексты. Убийство было личным делом: катои выполнял свою работу, и Кальвино тоже.

Когда он догнал Кико, она остановилась возле прилавка с едой, лежащей на дощечках над открытой сточной канавой.

– Как, по их словам, он умер? – спросил Винсент. У него пересохло во рту. Ему хотелось пить. – Тот катои.

– Несчастный случай.

Кальвино кивнул, ощущая комок в желудке.

– Какой именно несчастный случай? – спросил он.

– Вчера ночью он надышался растворителя и упал.

Медленно текущая внизу черная жижа издавала такое отвратительное, сильное и постоянное зловоние, что стирала в памяти любую другую вонь, когда-либо проникавшую в легкие. Это был запах необработанного мусора, гниющих овощей, мяса и необработанных канализационных отходов пятидесяти тысяч больных желудков. Это был запах невычищенной клетки. Крысы с длинными, уродливыми, похожими на плетки хвостами сновали среди отбросов.

– Ночью эти крысы нападают на младенцев. Ты об этом знал? – спросила Кико.

– Как его звали? – Его голос сорвался.

– Бунма. Это исанское имя. Оно означает «заслуга приходит».

– Крысы? – спросил Кальвино.

Кико кивнула и пошла дальше.

– И я не видела Вичая, если ты думаешь об этом.

Винсент думал не об этом. Он думал о безухой циветте в «Африканской Королеве». Он думал о трущобах – складе, где хранились лишние человеческие существа, где их бросили и позволили совершать естественный цикл питания и испражнения, без помех, без вмешательства, без помощи и без возможности спастись. Это было место, где люди сходили с ума от жары. Это было место, где появлялись тела всех форм и возрастов, некоторые живыми, а некоторые – мертвыми.