И в это время громко ахнули, точно от испуга, ближние сербские горы. Офицеры подошли к поющим венецианским окнам прогимназии. И слева и справа бухали вразнобой гаубицы и пушки: их тут, конечно, раз в десять меньше, чем было на Днестре, под суворовскими Бендерами, но горное эхо, перекатываясь из края в край, сшибаясь встречными потоками, создавало звуковую картину необыкновенной мощи. Вскоре отдельных выстрелов нельзя стало различить, короткие паузы между ними заполняло эхо, и все соединилось в один тяжелый гул. Только по артиллерийским молниям, которые будто высекались в ущельях ударом утеса об утес, — и можно было судить о том, что батареи расположены не так уж плотно. Да, акустика на Балканах отличная! Там, в степи молдаванской, для такой грозы понадобились тысячи орудий, а здесь, в горах, достаточно и нескольких дивизионов.

Когда на двадцатой минуте артиллерийская подготовка достигла наивысшей силы, в дело вступили гвардейские минометы. Теперь и пушкари, закончив свою работу, вместе с пехотой слушали раскаты залпов РС [6] — один, второй, третий… Взрывные волны со всего маха откидывались назад, падали, снова круто бугрились, пенились в гранитной промоине Тимока. Потом оглушенные горы сразу стихли, далекие отблески эха над ущельями погасли: значит, пехота поднялась в атаку.

Строев вышел на крыльцо. Дождь перестал, над головой синё зиял глубокий колодец чистейшего неба: казалось, вот-вот оттуда, с вышины, опустится полная бадья солнечного света и, ударившись о землю, щедро расплещет на склонах гор пронзительные блики.

По улице медленно двигалось все то, что именуется дивизионными тылами: крытые студебеккеры медсанбата, полевая хлебопекарня, автобус редакции многотиражки, потрепанные машины автомобильной роты, доверху груженные всяким боевым добром, чьи-то кухни, наверное, отставшие от своих батальонов, и, наконец, десятка полтора захлюстанных повозок, которые тянули безучастные ко всему верблюды, последние из уцелевших с самого Кавказа.

Одна из крытых машин свернула к гимназии. Из кабинки легко, пружинисто спрыгнула на мощеную дорожку ловкая молодая женщина в зеленой, отлично пригнанной шинели. Строев узнал Чеканову и стал спускаться по чисто вымытым ступенькам дощатого крыльца навстречу ей.

— Ну, с прибытием вас, Панна Михайловна!

— Спасибо. Батальону здесь располагаться, в этом селе?

— Только до утра, а завтра, я думаю, перекочуем в Сербию — тут рядом, рукой подать, — он осторожно, исподволь приглядывался к ней и ловил себя на том, что вроде бы боится прямо заглянуть в ее темные глаза.

Она посвежела за эти дни, пока медсанбат и другие тыловые подразделения на лихтерах плыли по Дунаю — от Рущука до Видина. А впрочем, она редко выглядела усталой в свои тридцать с лишним лет: молодость выручала ее и в те бессонные недели непрерывных наступательных боев, когда врачам доставалось, пожалуй, больше всех.

— Что, наши уже воюют? — спросила Панна, хотя и без этого было ясно, что дивизия вступила в бой.

— Да, начали…

Им хотелось лишнюю минуту побыть вместе, но, странно, они делали вид, что все торопятся: это уж всегда так, если зрелые люди тянутся друг к другу. В юности, там другое дело, юность никого, кроме себя, не замечает на белом свете: а Строеву и Панне казалось, что они обращают на себя общее внимание. Полковник Некипелов, наблюдавший их встречу из окна, самодовольно улыбался, — от кого, от кого, а от начальника штаба ничего не утаишь в дивизии!

— Мне нужно идти, Иван Григорьевич, — сказала Чеканова.

— Сегодня к нам привезли раненого югославского партизана. Его принимал врач из передовой группы медсанбата. Соберите там консилиум, партизана надо обязательно спасти, во что бы то ни стало.

— Понимаю, Иван Григорьевич…

Уже на ходу она увидела в окне гимназии тонкое, испитое лицо Некипелова, — он с опозданием отступил в глубь комнаты, — и резко повернула через самую грязь к машине.

Недаром она спешила уйти от Строева: у нее обостренная реакция на такие взгляды из-за укрытия, она их чувствует безошибочно.

Водитель санитарного автомобиля подал руку. Она отказалась от помощи, да зря. Полой за что-то зацепилась, а юбка в это время вздернулась, и зябкий ветерок овеял тугие коленные изгибы ее полных ног. Она с силой хлопнула дверцей, нисколько не сомневаясь, что Некипелов продолжает наблюдать в окно. «Ну и черт с ним, с этим бабником!» — подумала она, старательно пряча ноги под шинелью.

Панна, Панна… Он, Строев, еще на Днестре, в один из тихих вечеров затянувшейся обороны под Тирасполем ни с того ни с сего начал рассказывать ей о себе. А она до сих пор ни слова. Слушать — слушает, иной раз даже подтолкнет его словно бы нечаянным вопросом, однако сама упрямо отмалчивается. Непонятно, почему? Ведь он же не преследует Чеканову назойливыми ухаживаниями, ему просто интересно поговорить с ней на досуге. Так легче жить на фронте. А женщина и на войне остается женщиной: она и перед смертью готова утаить что-нибудь самое святое, сокровенное.

Горы могут надежно защитить, но горы могут и неожиданно напасть. Это не степь — душа нараспашку. Тут смотри в оба: окружая противника, сам можешь угодить в ловушку. Так оно и случилось с Бахышем Мамедовым. На второй день наступления, когда батальоны стали терять локтевую связь между собой, полковой штаб был атакован немцами. Если бы не минометчики, отставшие из-за дождя от своей пехоты, штаб наверняка бы разгромили полностью. В короткой, но жаркой перестрелке было ранено трое связистов и убит Саша Иноземцев, славный малый, ординарец Бахыша.