Рая смотрела в одну точку перед собой. Лишь единственный раз мельком взглянула на Дубровина, будто вспомнив, что он здесь, у открытой на террасу двери, и снова отвела спокойный, горьковатый взгляд в сторону. Она знала еще с Кавказа, что этот некрасивый, нескладный, но очень добрый и скромный человек, души в ней не чает. Об этом знал и Бондарь. Впрочем, многие, наверное, догадывались: ничто так не обращает на себя внимание, как безответная любовь, словно бы и тщательно скрываемая от посторонних.

— Хорошо, идите, — сказал Бахыш им обоим.

На улице Дубровин приостановился, но Р а д и о - Р а я прошла мимо, не сказав ни слова.

Оставшись один, Мамедов достал из полевой сумки бланк наградного листа и решил сам, не поручая никому, написать реляцию о сегодняшнем поступке своего комбата. Где-где, а на фронте ничего нельзя откладывать на завтра, тем более уж реляции. Сколько из-за этого храбрейших людей остается в тени последующих событий. И скольких примеров мужества навсегда лишится потом военная история. К тому же, упустишь время — и недавний бой покажется самым рядовым, ничем неприметным среди других. Нет, нет, в таких делах надо идти по горячему следу.

Мамедову помешал капитан Лебедев: явился со сводками о боеприпасах.

— Надеюсь, все? — спросил командир полка, возвращая ему подписанные бумаги.

— Так точно. Остальное завтра.

И Бахыш, еще настроенный на торжественный лад реляции о комбате, вдруг заговорил сердито, резко, отчего акцент его стал заметнее:

— Вот что, капитан, до каких пор вы будете играть в войну? Вы бросьте эти штучки! Сами забавляетесь трофейными пугачами, и артиллеристы, глядя на вас, ходят с одними парабеллумами да вальтерами. Чтоб завтра у всех были автоматы!

— Есть.

— Харош строевик! Лежит сегодня в цепи и отстреливается детской игрушкой. Пеняйте на себя, если еще раз увижу на НП без табельного оружия…

— Слушаюсь, товарищ майор.

— Вас следовало бы наказать, да батарейцы выручили своего начарта — харашо поработали. Объявите им благодарность.

— Слушаюсь.

— Вы свободны, — сказал Мамедов, хотя и намеревался оставить сегодня Лебедева поужинать вместе. У них были на редкость переменчивые отношения.

Реляция не получалась — настроение было испорчено, и Бахыш, вопреки своему правилу, отложил это занятие до следующего вечера. Он долго не ложился спать, ходил по комнате, курил одну за другой болгарские сигареты, к которым успел привыкнуть, и все чего-то ждал. Да и дождался.

Во втором часу ночи к нему влетел майор Зарицкий, начальник дивизионной разведки, с утра находившийся в полку.

— Плохо дело, Бахыш. Крупные силы противника вышли в тыл.

— Вздор! Ты спал? Не похоже… — Мамедов лукаво, с прищуром, оглядел всегда расфранченного майора, и белозубая улыбка тронула его загоревшее лицо.

— Оставь, я вполне серьезно. Мои ребята только что сообщили.

Мамедов нахмурился, стал звонить оперативному дежурному:

— Поднять полк по тревоге!.. Да-да, полк — в ружье!.. — И, бросив трубку, сказал начальнику разведки: — Ну, смотри, Костя, если ты зря наделал шуму. Идем.

Когда они выбежали на улицу, кромешную тьму южной ночи полоснула сухая орудийная зарница. И тут же гулко раскатилось в горах ступенчатое эхо выстрела. Вслед за ним заухали другие пушки, что стояли наготове близ северной окраины местечка.

— Орел Лебедев — не дремлет! — нарочно громко сказал Мамедов (пусть разведчики не очень-то задаются: бондаревский полк никогда не подводит дивизию).

А бой тем временем охватывал глубокую котловину и с запада. Там тоже началась ружейная пальба: это вступал в дело батальон Дубровина. Туда и поспешил командир полка, все еще не веря, что немцы могут ударить с тыла.

Строев вырос в семье путевого обходчика, и он с детства знал, что такое хождение по шпалам. Во всяком случае, далеко не уйдешь. А тут ему предстояло вести большую автомобильную колонну по размытому дождями полотну горной железной дороги.

Это бывший поручик королевской армии Бронислав Метич предложил рискнуть. И Строев пошел на риск. Наступление развивалось, стрелковые полки довольно глубоко вклинивались в горы, а тылы дивизии и часть артиллерии отстали.

Проселок вился над самым обрывом: слева — высоченные, орлиные, скалы, справа — бездна, и где-то там, на дне ее, разматывается белая пряжа Тимока на перекатах. Строев видел в зеркальце над ветровым стеклом, как все время отодвигается от борта машины, за которым пропасть, далеко не робкая Чеканова.

— Маленькое испытание нервов, — сказал он.

— Летчика из меня не получилось бы, — сказала она.

И опять надолго замолчали. Строев взял Панну в свой виллис с таким расчетом, что если тяжелые санитарные автобусы не пройдут, то он отправит медиков дальше на вездеходах.