Гарри выпрямился и сел на пятки.

– Я не привыкла к людям, которые не разговаривают, – сказала Эмили. – Честное слово, это бесит меня.

Гарри притянул ее к себе, хотя она сопротивлялась, чуть-чуть. Его руки, обнимающие ее, запах его пота мешали ей судить здраво. Он сказал:

– Ты считаешь, что я должен что-то сказать, чтобы он стал реальным?

– Да. Именно так я и считаю.

Он помолчал, собираясь с мыслями.

– Мой отец был шахтером. Еще в те времена, когда шахты были большими. Когда он находил что-нибудь интересное, то приносил это домой. Отец сделал этот мобиль для меня, когда меня еще на свете не было. Я нашел его, когда перебирал вещи после его смерти. И решил сохранить на тот случай, если он мне когда-нибудь понадобится. Мне кажется, это хороший мобиль.

– Ладно, – сказала Эмили. – Спасибо, это мне и надо было. Ведь это нетрудно, правда?

Гарри принялся целовать ее. Все вокруг потеряло очертания. Но позже она задумалась над его словами. О том, что не надо что-то говорить, чтобы что-то стало реальным. Все это противоречило тому, чему ее учили. Мозг использует язык, чтобы формулировать понятия; он использует слова, чтобы идентифицировать и организовывать свой собственный химический суп. Речь человека даже определяет образ его мышления, правда, лишь в некоторой степени, благодаря тонким логическим связям, которые создаются между понятиями, выраженными похожими внешне или одинаково звучащими словами. Тогда – да, слова действительно делают вещи реальными, хотя бы в одном, но очень важном аспекте. И в то же время они остаются просто символами. Слова – этикетки, а не те вещи, на которые наклеены этикетки. Для того чтобы чувствовать, слова не нужны. Во всяком случае, те, которые можно произнести. Эмили решила, что точка зрения Гарри вполне обоснована. Только вот сама точка зрения казалась ужасно странной.

Он, конечно, был богатой добычей. Женщины останавливали Эмили на улице и поздравляли. Они оживленно восторгались и желали ей всего наилучшего. Она вошла в фольклор Брокен-Хилл как «девушка, приручившая Гарри». Очевидно, у всего этого была своя предыстория. И череда «девушек, не приручивших Гарри». Но Эмили не интересовалась подробностями. Не стала она интересоваться даже после того, как столкнулась с женщиной от недвижимости, с той, которая раньше была с Гарри. Они одновременно с разных концов завернули в один проход в гастрономе и стали сходиться, как рыцари на турнире. Все время, пока они беседовали и эта женщина рассказывала Эмили о преимуществах свежевыжатого апельсинового сока по отношению к концентрированному, та думала: «Что же случилось?» Ведь совсем недавно Гарри был с этой женщиной, а потом они расстались. И как же это произошло? Как Гарри разорвал их связь? Как он повел себя? Жестоко? Холодно? Индифферентно? Возникало множество вопросов, на которые ей хотелось получить ответы. Но Эмили их не задавала. Она знала: незачем выяснять, каков был конец, если она не хочет, чтобы и в их отношениях наступил конец. Сейчас она понимала, что до переезда в Брокен-Хилл никогда не была счастлива.

Уил уже в сотый раз поправил козырек, пытаясь отгородиться от низко висевшего солнца, и сердито фыркнул.

– Как же жарко.

Он посмотрел на Элиота. Тому было плевать на жару. Элиот молчал с самого Миннеаполиса, когда Уил обвинил его в том, что он такой же, как Вульф. Уил решил, что Элиот все же изнемогает от жары, хотя, естественно, сказать наверняка он не мог, потому что лицо Элиота поддавалось прочтению с тем же успехом, что и кирпич.

Машину подбросило на рытвине. Они окольными путями ехали в Брокен-Хилл, сидя в нелепом «валианте» пурпурного цвета, широком, шумном и древнем – машине было лет тридцать, не меньше. И без кондиционера, естественно. Много лет назад пластик приборной панели лопнул, не выдержав жара, и оттуда вылезла желтая пена. Спидометр показывал скорость в милях. То, что в машине имелись ремни безопасности, было самым настоящим чудом. Машина «ела» девять с половиной литров на сотню. Уил смотрел, как мимо мелькают голые деревья. За те восемь часов, что он жарился в духовке из стекла и металла, жара успела проникнуть во все поры его тела. Ему очень хотелось выбраться из машины. А еще ему хотелось, чтобы Элиот заговорил.

– Ты уже бывал здесь раньше?

Никакого ответа. Уил опять устремил взгляд на пропеченную землю, тянущуюся до самого горизонта, плоскую, как доска. Он, Уил, уже бывал здесь. Он жил в Брокен-Хилл. Вероятно. Он не помнил. Трудно было поверить, что он мог забыть эту испепеляющую жару.

– Да, – сказал Элиот.

Уил на секунду задумался, вспоминая вопрос.

– До или после? – Элиот не ответил. – Ты же знаешь. До или после? – Опять ничего. – Или и до, и после? – Он вздохнул и принялся возиться с воздушными дефлекторами.

– Прекрати. Лучше не получится.

Уил посмотрел на него:

– Я просто…

– Оставь их в покое.

Уил откинулся на спинку. Элиот чем-то раздражен. Мимо промелькнул указатель, предупреждавший о повороте на Менинди.

– Нам нужно заправиться. – Перекресток приближался. – Элиот? Всего тридцать километров. До Менинди. Элиот? Ты знаешь, сколько ехать до следующей заправки? Я серьезно, если у нас кончится горючка, мы тут умрем. Такое случается.

Перекресток промелькнул мимо. Уил сник. Он понял, что Элиот не хочет останавливаться. В аэропорту возникли проблемы. Они прошли через паспортный контроль, и тут из ниоткуда появился маленький темнокожий офицер и вежливо попросил их пройти за линию. Уила отвели в крохотную комнатку без окон, и он просидел там двадцать минут, глядя в камеру системы видеонаблюдения. С каждым мгновением Уил все сильнее убеждался в том, что их узнали, но не знал, как вести себя в связи с этим. Поэтому он просто ждал. В конце концов дверь открылась. Это был Элиот. Из коридора слышалась громкая австралийская речь, люди о чем-то спорили.