Посадка была жесткой, но и на этот раз Элиот не отреагировал. Уил пихнул его локтем в ребра.

– Элиот. – Он потряс его за плечо. – Том. – Потряс сильнее. Потом большим и указательным пальцами ущипнул его за предплечье.

Глаза Элиота открылись. Они напоминали кусочки стекла. Его лицо вытянулось и стало пепельно-серым. Он выглядел мертвым.

– Мы сели.

Взгляд глаз Элиота переместился на нечто за пределами фюзеляжа.

– Мы прилетели, Элиот. Просыпайся. Элиот…

Взгляд стал осмысленным.

– Что?

– Ты выглядишь ужасно.

– Я отлично себя чувствую, – сказал Элиот и неожиданно стал выглядеть выспавшимся и бодрым. Он вытащил из щели свое пальто и сунул под мышку. – Пошли.

В Виннипеге они сели на самолет до Ванкувера, и Элиот опять заснул, как только они поднялись на борт, и опять при приземлении побудка напоминала реанимирование трупа. В Ванкувере они перешли в терминал международных рейсов и благополучно преодолели все проверки. Бортпроводники «Корейских авиалиний» носили синие бумажные шляпы. Элиот устроился в кресле у окна, точно так же пристроил свое пальто между спинкой и стеной и закрыл глаза.

– Разбуди меня, если вдруг начнем резко снижаться.

– Ох, – сказал Уил. Но Элиот, кажется, уже спал. – Ладно, разбужу.

Он достал из кармашка на спинке переднего сиденья журнал, потом убрал его обратно. Он сомневался, что сможет заснуть.

Она стала неразборчивой. Не потому, что так надо было. Просто ей больше ничего не оставалось. Она считала себя «неразборчивой», а не «легкомысленной», потому что во всех ситуациях главной была она. Если в магазин одежды, в котором она работала, заходил какой-нибудь юноша и если его взгляд означал, что он уже слышал о ней, она держалась молчаливо и продавала ему пару штанов цвета хаки. Но если – а это случалось не часто, всего лишь изредка – появлялся юноша с вьющимися волосами и темными глазами и если он искренне желал что-то купить, ее душа тут же отзывалась. Она подходила к нему и предлагала свою помощь, и если вокруг юноши крутилась какая-нибудь блондинка с плохим перманентом – а так бывало практически всегда, – она рекомендовала ему рубашки и разглядывала его, пока девица щупала юбки. И он тоже смотрел на нее, и между ними что-то происходило. А когда девица удалялась в примерочную, Эмили решительно подходила к нему и жадно, как хищник, целовала. И он целовал ее в ответ, каждый раз, а если она опускала руку вниз, он оказывался твердым, как камень. «Как дела?» – обращалась она к примерочной, не спуская глаз с юноши, и девица отвечала что-то насчет того, что вещь не так сидит и не подходит по цвету, и интересовалась, есть ли у них такое же, но с «перламутровыми пуговицами». Эмили не всегда удавалось пойти дальше: дважды девица выходила слишком рано, и юноша покидал магазин на ватных ногах, оглядываясь на нее. Но дважды она успела. В последний раз юношу сопровождала черноглазая девица, которая даже не удосужилась ответить, когда Эмили вышла к ним навстречу и поздоровалась. Ей понравился взгляд юноши, он был дружелюбен, немногословен и играл в футбол, так что она не только залезла ему в штаны, пока девица была в примерочной, но и продолжила, когда девица вышла. Она наблюдала за лицом юноши, пока девица бродила по магазину, и восхищалась, потому что тот выглядел ужасно испуганным, но не останавливал ее. Девица рассматривала платья и язвительно бросила, что одно из них – точно старье из бабушкиного сундука, а юноша что-то прохрипел и задергался в своих джинсах. Эмили зашла за прилавок. Он смотрел на нее так, будто не верил, что она бросает его. Будто считал, что она поможет ему выкрутиться из сложного положения или что-то вроде этого. Но ей было плевать. Самое интересное закончилось, в том, что касалось ее. Юноша еще несколько секунд стоял как пригвожденный к месту, потом выпалил череду несвязных слов, ошметки от двух или трех столкнувшихся мыслей. Девица даже не повернулась. «Прикольненько», – сказала она, поворачивая к себе пушистую куртку с капюшоном.

Это было, вероятно, совсем не то, что имел в виду Элиот, когда говорил ей, что нужно «много практиковаться и приучить себя к дисциплине». Но Эмили находилась в миллионе миль от остального мира и мастерски выполняла задачу – правда, противоположную той, что поставил перед ней Элиот, – по сокрытию того факта, что она является самым опытным практикующим специалистом по убеждению из всех, кто когда-либо почтил своим присутствием этот район пыльных бурь. Ей же надо было что-то делать. Она не могла иметь мышцы и не играть ими.

Тогда Эмили две ночи провела на автовокзале, прежде чем поняла, что в городе полно пустых домов. Достаточно зайти в один из них – и можно устраиваться. Она нашла работу в «Запутанном клубке», самом популярном в Брокен-Хилл магазине одежды для молодых, и старых, и всех тех, кого в модных тенденциях интересуют не только джинсы и майки. Здесь платили наличными, а это означало, что Эмили сможет снять жилье с электричеством. Все оказалось проще, чем она представляла. Даже купила старую, разбитую машину. Это был немного рискованный шаг, потому что Эмили не отважилась получить водительские права, но в городе было всего два копа, и оба из сегментов, которые она отлично понимала, а от автобуса ее уже тошнило.

Эмили была «американской девочкой». По ее истории, она приехала, чтобы «найти связь с землей» – нелепая идея, в которой любой распознал бы фальшивку, если бы понаблюдал, как она отворачивается от солнца, ежится от ветра, кривится от пыли. Но если серьезно, какую еще причину можно было придумать? «И надолго вы к нам?» – спрашивали люди, облокачиваясь на прилавок и дивясь на нее, на человека, который уехал из Америки, чтобы оказаться здесь, именно здесь, когда любой из местной молодежи, даже последний недоумок, слинял бы отсюда при первой же возможности. Представители старшего поколения, те, кто утратил способность мечтать о жизни в другом месте или, возможно, никогда об этом не мечтал, воспринимали ее как первую из многих, словно Эмили была предвестником модного веяния, охватившего мир, когда молодые люди в больших городах работают в поте лица, копят деньги – и спят и видят, как в один прекрасный день они отправятся в путешествие, чтобы «соединиться» с Брокен-Хилл и дать городу новое будущее. Она отвечала: «Может, на год, я думаю», потому что не хотела давать ложные надежды и потому что ей претила мысль, что срок может оказаться длиннее.

Но прошел год, потом другой, и Эмили отпраздновала свой двадцать первый день рождения, глядя в телевизор, где шло тупое австралийское шоу, в доме с четырьмя спальнями, правда, почти без мебели. Изредка она задавалась вопросом, а существует ли Организация. Не выдумала ли она ее. Иногда, когда в «Запутанном клубке» звякал входной колокольчик, ей казалось, что это Элиот приехал сообщить, что все в порядке, все закончилось и она может вернуться домой. Но такого не случалось. Ее жизнь превратилась в каждодневное ожидание. Так что она могла позволить себе время от времени брать под свой контроль какого-нибудь привлекательного юношу. Могла.