Зря я так, сказала она себе, напуганная собственным гневом, но успокоиться пока не могла. Хотя пыталась – очень. Сунула в видик диск с фильмом про супергероя и сразу перемотала его на сцену, в которой герой совершает свой последний геройский поступок и звучит музыка, столь драматичная, столь возвышенная, что у нее всегда наворачиваются на глаза слезы. Но сегодня все какое-то картонное, ненастоящее, и минутой позже она уже вытащила диск из проигрывателя, разломала его на половинки, на четвертинки, разбрасывая обломки по комнате.

Схватила фотоаппарат, швырнула его о стену. Он разлетелся вдребезги, оставив в стене вмятину. Лиз чувствовала, как все ее маленькие трещины расширяются, превращаются в разломы, раздирающие ее на части. Одну за другой она брала с книжной полки старые потрепанные книги и рвала их на половинки. Вокруг нее летали страницы, а она уже ломала остальные диски с фильмами про придурошных героев.

Она сшибла со стола лампу и разодрала в клочки тетради с домашней работой. Грохнула о пол калькулятор, кинула в зеркало флакон с духами. Зеркало уцелело, но флакон разбился, залив ее туалетный столик духами, усыпав осколками стекла.

У Лиз перехватило дыхание. Отступив на шаг, она обвела взглядом комнату, и странное чувство охватило ее. Оно всегда возникало, когда она смотрела на разбитые, раскуроченные предметы, – острое желание опуститься на четвереньки и собрать все осколки и обрывки. Склеить их, чтобы они снова стали целыми.

Но это было невозможно. Лиз села в центре комнаты, посреди обломков, осколков и обрывков, и загадала желание.

Я хочу, чтоб мне представился второй шанс.

Лиз перегнулась через ограждение на башне. Я держу ее за руку, отец нависает над ней у нее за спиной, и вдвоем мы следим, чтобы она не потеряла равновесие. Глядя вниз, она загадывает желание на одуванчике, который сжимала в своей маленькой потной ладошке всю дорогу, пока поднималась наверх. Она загадывает то единственное, о чем всегда мечтала.

Лиз Эмерсон хочет летать.

После она посмотрит на меня и скажет, чтобы я тоже загадала желание.

Годы спустя она вспомнит все те желания. Будет подумывать о том, чтобы спрыгнуть с башни – и проверить, исполнилось ли хоть какое-то из них.

В итоге решит не прыгать. Не сможет придумать, как броситься с живописной башни так, чтобы это выглядело как несчастный случай.

Кенни прибыла в больницу уже после того, как смятение улеглось.

– Боже, мам, тут ведь все без родителей, – недовольно ворчит она, выбираясь из машины; несмотря на происшедшее, она боится, что низко падет в глазах своих одноклассников, если те увидят, что она приехала с мамой. Кенни понимает, что это постыдный страх, но поделать с собой ничего не может.

А еще ей страшно потому, что в соседнем отделении она делала аборт, а ведь все врачи знают друг друга.

– Может, лучше в машине останешься, а, мам? – просит Кенни. Ее мама – ни в какую, и Кенни бросается вперед.

На входе она останавливается и сквозь слезы смотрит на огромное расплывающееся здание. Ей с трудом верится, что за одним из его окон лежит Лиз, Лиз, и она при смерти.

Мать нагоняет Кенни, начинает сетовать по поводу ее прически, макияжа. Может быть, поэтому Кенни всегда так волнует, что подумают о ней окружающие, – потому что это всегда волнует ее родителей. В их семье внешние приличия на первом месте, и Кенни выросла с сознанием того, что она представляет собой именно то, что думают о ней люди.

Кенни отмахивается от матери и бежит – к Лиз и прочь от всего остального.

Она влетает в комнату ожидания; ребята ее окружают, обнимают, суют ей салфетки. Ее мама идет побеседовать с мамой Лиз, а потом:

– Сердце.

– Отказывает.

– Чуть не умерла.

– Где ты была?

– Не надо, – говорит Кенни, когда ее мама, расставшись с Моникой, пытается утешить ее. Их матери недолюбливают друг друга. Ее это не напрягает. Сейчас она сама не в восторге от своей матери. – Не надо, оставь меня. Отстань.

Но кто-то еще пытается занять ее место.

– Не надо! – кричит Кенни, зажмурившись, не желая никого видеть. – Уйдите, оставьте меня в покое… оставьте меня в покое!

Заливаясь слезами, она оседает на пол.

Когда Джулия наконец-то снимает медсестринскую униформу и возвращается в комнату ожидания, первая, кого она видит, – это Кенни.

Та сидит в уголке и плачет навзрыд, сидит, сжавшись в комочек, будто надеется исчезнуть; вьющиеся волосы веером рассыпались по плечам. Самое странное, что она одна. Джулия с минуту смотрит на Кенни, и до нее вдруг доходит, что она – отвратительная подруга. Она медленно идет к ней – звук ее шагов тонет во всхлипах Кенни – и садится рядом.