Дядя Митя разлил по рюмкам, Генка глянул на нее мельком, ухмыльнулся. Нет, что он вообще о себе думает, этот братец? Надо было в этот раз на ее машине ехать!

– Ген… А может, обратно я за руль сяду, а?

– Не, Оль… Я свою ласточку никому не доверяю, она чужих рук боится. Да ладно, не трусь, подумаешь, самогонка. Это ж как виски, Оль. По-моему, тебя крепким градусом не особо напугать можно, а? Следуя моим недавним наблюдениям?

– Поганец…

– Вы чего это, ругаетесь меж собой, что ли? – удивленно поднял бровь дядя Митя. – Или это так, вроде шутки юмора?

– Да, дядь Мить. Ольга у нас веселая девушка, очень пошутить любит.

– Ага… Это хорошо, что веселая. И красивая… Ишь, от матери какие волосья достались. А лицо – нет… Лицо не материно. И в тебе, Генка, ничего материного нет, все от отца перешло. У Анны другое лицо было…

– Дядь Мить… Так ты ее нашел потом, да? Что с ней потом стало?

– Да, я долго ее искал, когда она от меня ушла. Считай, много лет искал. Вот спроси меня – зачем, и ответить толком не смогу… Справки всякие наводил, даже знакомца одного нашел из этих самых… Как сейчас по телевизору грамотно говорят, из уголовной среды. Он-то мне все и разузнал в подробностях…

Дядя Митя замолчал, вздохнул тяжело. Глянул на Ольгу, жестом приказал – давай выпьем, мол. Опрокинул в рот рюмку, крякнул, зажмурился на секунду. Генка сидел, пережидал терпеливо. Наконец, не выдержал, спросил тихо:

– И что, дядь Мить? Что этот знакомый о ней рассказал?

– Да ничего особенного, Генк. В принципе, то, о чем я и думал. Нашел ее тот самый бандит, который казначей, а может, она сама его нашла… В общем, жила она с ним. К тому времени уж беременная была…

– Что?! – воскликнули Ольга с Генкой одновременно, подавшись корпусами к дяде Мите. Потом переглянулись в ужасе.

– Да, да, не удивляйтесь так шибко, чего уж… Баба она молодая была, еще и сорока не было, когда я ее след обнаружил. Да, сестричка у вас тогда народилась, сиротинушки вы мои горемычные. Тоже, стало быть, сиротинушка сестричка-то ваша.

– Почему? Почему наша сестричка сиротинушка? – с бьющимся сердцем спросила Ольга. – Это что же… Анна умерла, да?

– Да не… – махнул рукой дядя Митя, – нет, что ты. Я ж не к тому про сиротинушку-то сказал. Я к тому, что не успела она родить, как загремела под статью вместе со своим казначеем. Видать, он и ее приспособил под свои воровские дела. Насколько я знаю, ему пятнашку впаяли, а ей всего пять… Три года общего режима и два года колонии-поселения.

– Как это? Беременной – и пять лет? – удивленно спросил Генка.

– Ну, ты даешь, Генк… – вздохнув, снисходительно глянул на племянника дядя Митя. – Она родить успела, пока следствие шло, не пять же лет бабе в положении ходить.

– А ты что, дядь Мить, никак ей не помог? Ты ж сам говоришь, что как раз нашел ее в это время!

– Ну да, нашел… И что с того, что нашел? Как бы я ей помог-то? Побег бы устроил, что ли? Единственное, что сделал, на суд сходил, это да… Специально туда поперся, чтобы на нее посмотреть. Сел, значит, в последнем ряду, долго на нее глядел… И знаете, как отрезало. Она уж не та баба была, ой, не та…

– В смысле, не та? – тихо спросил Генка.

– А не знаю, как объяснить… Так бывает, племяш. Бывает, ищешь всю жизнь чего-то, стремишься, как одержимый, а потом найдешь, и – пшик… И не надо тебе уже ничего… Бывает, Генка, бывает.

– А потом? Потом что с ней было, дядь Мить? Не знаешь?

Дядя Митя глянул на племянника исподлобья, молча налил себе самогонки, молча выпил, даже Ольгу не стал приглашать в компанию. Поставив рюмку на стол, задумчиво поскреб шею за ухом, отвернул лицо в сторону. И выдохнул тяжело:

– Не знаю даже, рассказывать вам или нет… Я ведь про это никому, ни одной живой душе… Это ведь мой грех, дальше-то. Хотя, если с другой стороны смотреть, я не на исповеди вроде. Может, помилосердствуете, ребятки? Хватит вам и того, что уже узнали?

Ольга с Генкой переглянулись, будто спросили друг друга – как оно нам? Правда хватит? Или нет? Ольга пожала плечами, а Генка снова повернул голову к дяде Мите:

– Нет, не хватит. Мы все хотим знать, до конца. Пожалуйста, дядь Мить. Я думаю, и тебе лучше станет, когда все расскажешь. Душа облегчится.

– Что ж, может, ты и прав… Ладно, расскажу, что ж. В общем, приходила она ко мне потом, после колонии-то. Три года отмотала, ее выпустили, потом должна была на поселение уехать. Вот аккурат перед тем, как на поселение отправиться, она ко мне и приходила. Она у меня это, ребятки… Как бы помощи просила… Ну, денег чтоб дал. А я ее не принял, даже в дом не пустил. Женатый уже был на Марии, думаю, чего зря бабу подозрением обижать? Вышел к Анне, постояли мы у калиточки. Спросил ее, как, мол, жить собираешься. Ну, она мне – так и так, мол, еду на поселение… А дочку, говорит, временно в детдом определяли, пока я три года в колонии была. А сейчас, говорит, я собираюсь дочку из детдома забрать, чтобы вместе с ней, стало быть, на поселение ехать… Трудно, говорит, Митенька, на поселении с ребенком с нуля жизнь начинать, дай мне денег немного, Митенька… А я денег не дал, ребятки. Не было у меня тогда, строился я. Вишь, какую домину отгрохал. Вы это… Простите меня, что не дал… Так и ношу на душе грех с той поры.