Горько и безутешно плакали провожавшие казаков женщины. Пани Ванда прижимались к казачьей колючей шинели.

Пыльными рукавами казаки вытирали с обожженных степным зноем бронзовых лиц не слезы, а тяжелый воинский пот, горький как настой полыни.

Я только верной пули жду,

Я только верной пули жду,

Чтоб утолить печаль свою

И чтоб пресечь нашу вражду.

Чтоб утолить печаль свою

И чтоб пресечь нашу вражду.

Как ни отдаляй, но пришла пора прощаться. Прозвучала команда «Строиться! Провожающим, разойтись!»

— Прощай, прощай, Ванда, надо к сотне идти, — торопился Кадочников.

Уходя он оглянулся. Женщина крестила его вслед католическим крестом, слева направо. Так и застыла с поднятой рукой, смутилась, не ожидая, что он обернется. А потом зарыдала горько, зная, что обнимала казака в последний раз.

На путях уже стояли эшелоны, состоящие из теплушек, купейных и плацкартных вагонов для офицеров и бесчисленного количества пустых товарных вагонов. Тревожно ревели набирая пары, паровозы.

Эшелоны... Эшелоны... Эшелоны... Поезда судьбы, уносящие казаков в неизвестность!

* * *

Казаки по деревянным настилам торопливо заводили лошадей в вагоны. Кони фыркали, ржали, топали копытами и, боязливо озирались, когда их за недоуздки вели в вагоны. Но вдруг один жеребец уперся, ни на шаг не двигаясь со своего места.

Трое казаков тянули его к двери вагона, но он захрипел, начал поджимать зад, зло мотая хвостом.

Матерясь и замахиваясь кулаками казаки с трудом уворачивались от его страшных копыт. Наконец жеребца с трудом прижали к вагону. Потом за повод подтянули его голову вверх так, что он мог только стоять. Жеребец тщетно пытался высвободиться и отчаянно хрипел.

Прибежал командир сотни.

— Что за черт? Чей это... Где хозяин? — Округлив глаза орал сотенный.

— Нет у него больше хозяина. Был. Семен Звонарев, Тот, который два дня назад бабу свою застрелил и на себя руки наложил. Да ты, сам знаешь. А этот... Штормом кличуть, - казак кивнул головой на скалящегося жеребца.
– Второй день не жрет ничего, только пьет.

— Придется наверное пристрелить, чтобы не задерживал, - сотенный вздохнул, сплюнул.
– Бабы! От них одна муть на свете.

Пробегавший мимо вагона Юрка Ганжа, вдруг ухватил коня за повод, слегка ослабил и стал что-то стал нашептывать коню в ухо. Потом повел его за собой. Издали казалось, что казак и конь о чем-то беседуют. Когда они вернулись, то конь спокойно зашел за Юркой в вагон. Ткнулся в его руки бархатными ноздрями, понюхал, вздохнул. Юрка достал из кармана кусочек сахару, и Шторм осторожно взял его с ладони своими теплыми, мягкими губами.

Лошадей размещали по восемь в вагоне, а в соседних таких же теплушках, человек по сорок казаков. Нары — в два этажа, посередине — железная печка, наверху — узенькие тусклые окна, и с двух сторон вагона — катающиеся двери примерно в треть его боковых стенок.

Через несколько часов паровоз дал гудок, лязгнули буфера вагонов, испуганно захрапели и заржали кони.

Сначала состав поплыл мимо домов, деревьев, редких пятен освещенных окон. Мимо вагонов проносились семафоры, нефтеналивные цистерны, станционные постройки, голые и прямые словно пики ветви деревьев.

Казаки, задав лошадям сена спали, играли в карты, курили у открытых дверей, облокотившись на серый деревянный брус перекладины и думая каждый о своем.

Потом за дверью вагона побежали просторные, запаханные поля со следами раннего снега. У линии горизонта потянулся мелкий нестройный лес, прозрачный, серый, растворяющийся в белесом утреннем воздухе.

В вагоне стоял жар от железной печки.

Ганжа, подкармливал покоренного жеребца корочкой хлеба, нежно похлопывая его по шее, говоря, напевая что-то нежное в его бархатное, чутко вздрагивающее ухо. Гладил по теплым бархатным губам, пьянея от горьковатого запаха конского пота.

— Вот кони — говорил вахмистр Лесников, это же, невинные существа! На войне их ранят, калечат, убивают, а они зла на нас не держат, и не предают никогда.

Человек — дерьмо. Человека надо рубить, а лошадку — жалеть. Правильный казак Юрка из тебя получится, если лошадей понимаешь. Она жизнь свою отдаст, а хозяина выручит.

Высокая, костистая, слегка сутулая фигура вахмистра притягивала к себе внимание. Черты лица не отличались правильностью, тяжеловатый подбородок, хищный горбатый нос, повадки хищного зверя, готового в любой миг к встрече с опасностью говорили о том, что человек этот упрям, храбр, крутого нрава и дурного характера. Глубоко посаженные глаза с прищуром выдавали в нем крепкую казачью породу.

В батальон он пришел не потому, что хотел освободиться из плена. Плен его не пугал. Жестокий и сильный как зверь он выжил бы и там. Или бы погиб в драке за кусок хлеба или от пули часового. Ненависть к большевикам, к их власти — вот что привело его к немцам. Таких людей Кононов ценил.