Покормив Шторма, Юрка вытер мокрую ладонь о свои штаны и вытянув шею спросил Лесникова:

— Господин вахмистр. А я вот интересуюсь. Какой оне веры?

— Кто это, оне?

— Ну те, которых мы воевать едем. Балканцы или хорваты.

— Известно какой, басурманской конечно, если за большевистскую власть сражаются. Правильно Сергеич, иль нет? Ты нам растолкуй.

Муренцов оторвался от своих мыслей.
– Не совсем так, - поправил он.

— Сербы, хорваты и боснийцы один народ - южные славяне. А вот вера у всех разная. Например сербы - православные, как и мы. Хорваты - католики, а боснийцы - мусульмане.

Лесников протянул:

— Во-ооона как! Это выходит как в гражданскую, командир полка немец полковник Легарт приказал нам уничтожить взвод красных и мы их в шашки! А потом оказалось, что это станишники наши. Кое с кем я еще ту германскую ломал.

И сейчас тоже самое. Скажет басурман Хитлер расстрелять православного и никуда не денешься, надо будет стрелять. Эх! Жистя наша подневольная!..

Больше Лесников ничего не сказал, накрылся с головой шинелью и отвернулся к стене.

Для казачьей кавалерийской дивизии полного состава, насчитывавшей свыше 18 тысяч человек, по приблизительным подсчетам потребовалось не менее пятидесяти железнодорожных эшелонов. И эта махина двинулась из Польши в направлении Словакии, а оттуда дальше через Австрию и территорию Венгрии в Сырмию. Эшелонам давали зеленую улицу— они останавливались лишь для смены паровозных бригад.

Воинские эшелоны следовали один за другим. Сотня за сотней, полк за полком.

Железнодорожные составы с частями 1й казачьей дивизии шли непрерывно, иногда на станциях догоняли друг друга, но твердо выдерживали установленный график движения.

Весь путь занял около шести дней и наконец, как бы изнемогая от долгого и непрерывного бега паровоз начал притормаживать от полустанка к полустанку, постукивая и постреливая колесами на стыках рельс.

Ранним утром зашипели, продуваясь, вагонные тормоза, лязгнули буксы под днищем вагонов и заскрипев эшелон встал. Все пространство вокруг, спереди и сзади замерло в тишине и неподвижности.

Паровоз пустил на рельсы струю пара, свистнул и медленно отошел, исчез скрылся в утреннем тумане. На перроне стояли люди в немецких серо-зеленых шинелях. На головах некоторых были башлыки.

С визгом и грохотов отъехала в сторону вагонная дверь. Раздались резкие, повелительные крики.

— Выходи строиться!

— Живей!

— Поторапливайтесь!

Казаки зябко поеживаясь неохотно прыгали на землю, жаль было покидать обжитое тепло вагонов. Сергей Муренцов, пригревшийся на верхних нарах, недоверчиво приподнял голову и соскочил вниз, на пол.

Офицеры уже отдавали распоряжения.

Стучал и гремел под ногами застывший щебень, на рельсы, выгоны и шинели оседало седое марево тумана.

Где-то далеко невидимый в тумане, дважды свистнул паровоз.

Подмостив сходни, казаки начали выводить из вагонов лошадей.

Громко кричали отделенные и повзводные командиры, исторгая ртами белый пар и повторяя крики команд.

— 1я сотня, станов-иииись, вторая сотня, третья... пятая!

— Разберись по взводам! Становись!.. Куда лезешь, дубина? Из какого взвода?.. Ты, мордастый, тебе сколько раз повторять?.. Куда лезете черти?..

Заседлав лошадей строились по взводам и сотням, ожидая команду - вперед!

Офицеры объезжали сотни, всматриваясь в казацкие лица. Над конным строем поднимался пар от дыхания.

— Подтяни стремя… Отставить разговоры… не курить!

Кононов привстав на стременах хрипло и надсадно прокричал над застывшей колонной:

— По-о-ооолк! В походную колонну! Первая сотня вперед! Четвертая замыкающая! Дистанция — два корпуса! Рысью… марш!

В белом как молоко тумане нечетко вырисовывались силуэты всадников. Шли колонной по четыре лошади в ряду. Поскрипывали седла, нечаянно звякало чье- либо стремя, остро пахло конским потом и едкой махоркой. У Муренцова перед глазами покачивалась широкая спина взводного Нестеренко, и мохнатая папаха нахлобученная на самые уши.

До боли в глазах Муренцов вглядывался в колыхающиеся перед его глазами темно- зеленые погоны и и ему казалось, что на него смотрит та женщина в дешевой берлинской гостинице — его последняя женщина. Ее глаза были тоже зеленые-зеленые.

Казаки, угрюмо сидящие в своих седлах, несущие на своих плечах винтовки и карабины, ничуть не напоминали собой вчерашнюю голодную и бессловесную толпу пленных. Сейчас это были воины, полные мужества и отваги, с лицами, готовыми сражаться даже не за свою жизнь, а за право оставаться человеком.

И чувствовалось, что многие из них уже перешли рубеж своего страха, за которым начинается полное равнодушие к своей судьбе и даже собственной жизни.

* * *

По реке Саве из глубоких холодных омутов разливалось бурное течение. Вода там шла неторопливо, мерным резвым разливом, яро пенясь на каменистых перекатах. Страшными кругами бурлили водовороты. Завораживали глаз и заколдовывали сердце. Бархатистой неровной каймою тянулся над горной грядой лес.