Нет, убивать изощренно, так, чтобы человек перед смертью помучился, все же не по мне. К тому же у меня вдруг появляется желание напоследок пообщаться с поддонком, по сути сломавшим мою жизнь. Если бы не Катя!..

Я направляю луч света в глаза спящего генерала. Он морщится, но не просыпается. Устал бедолага.

Я срываю с него легкое одеяло и командую:

– Подъем, господин генерал!

Семирядов вздрагивает, открывает глаза. Я отвожу луч в сторону.

– Что?.. Кто?.. Что такое?

– Крепко спите, Константин Андреевич. Значит, совесть не мучает.

– Пинегин?

– Узнали? Я, генерал.

В маске больше надобности не было, поэтому я ее снимаю.

– Что тебе надо, Пинегин?

– Расчет получить.

– Ты в своем уме?

Рука Семирядова тянется под подушку. Он наверняка по старой привычке хранит там ствол.

– И не пытайся! – перехожу я на «ты». – Не успеешь.

– Ты мне объяснишь, что происходит?

– Объясню. Я получил заказ на устранение одной женщины.

– Ну и что?

– А то, что мы с ней… но это к делу не относится. Важно другое. Мне прекрасно известно, что она не занимается той мерзостью, что так красочно описана в досье.

– Уверен?

– Абсолютно. Тем более после доверительного разговора с полковником Трухиным после введения ему «Провала».

– Вот оно что… Значит, ты все узнал.

– Да.

– И что теперь? Сколько ты хочешь, чтобы закрыть тему и разбежаться?

– А сколько стоят жизни невинных людей, которых я убил по твоему приказу? Сколько стоит моя искалеченная душа?

Семирядов морщится. Надо признать, держится он достойно.

– Не надо пафоса, Пинегин. Ты ведь знаешь, что людей, не виновных совершенно ни в чем, не существует по определению.

– Ну да. Ладно я, а вот в чем виновата Забравская? Ведь ты же решил после Екатерины Лавровской убрать и нас с Миленой. Она-то в чем виновна? В том, что передавала мне досье и принимала отчеты?

– Чертов Трухин!..

– Согласен. А какую ты красивую историю про наркоту в Афганистане придумал!

– Так! Все, Пинегин! Достаточно лирики. Называй сумму!

– И все-то ты меришь деньгами, генерал.

Он находит в себе силы ухмыльнуться и заявляет:

– Что-то ты ни разу не отказывался от вознаграждений, хотя должен был просчитать, что такие деньги за ликвидацию противника спецслужбы не платят.

– Ты прав, но я верил тебе.

– Так в чем же дело? Повторяю вопрос. Сколько ты хочешь за мою жизнь? Заплачу немедленно, не торгуясь.

– Сколько? Да ничего я не хочу.

– Совсем ничего?

– Кроме одного. Будь ты проклят, шакал!

Семирядов заметно бледнеет.

– Стас! Не делай этого. Мы договоримся, ведь…

– Тебя уже нет! – говорю я и произвожу два выстрела в голову.

Потом свечу фонарем, осматриваю тело, прикладываю пальцы к сонной артерии. Хотя по подушке, набухшей от крови, и так понятно, что с генералом покончено.

Пульса нет. Готов.

Да, чаще всего справедливость ходит в костюмчике интеллигента. Но иногда она появляется с пистолетом в руке и стреляет без промаха.

– Собаке собачья смерть, – ворчу я, спускаясь по лестнице.

За исключением двух гильз на участке и еще пары в доме следов мной не оставлено. Сработал чисто.

Правда, у охраны завтра изымут запись с видеокамер. Но большой трагедии в этом нет. Что увидят следователи, просматривая ролик? Мужчина чуть выше среднего роста пробежал по улице поселка и тайком проник на территорию участка Семирядова.

Фигуру под одеждой свободного покроя не определишь, походка стандартная, черная маска скрывает не только лицо, но и волосы, и шею. Прямо скажем, совсем немного. Ни возраста, ни внешности, ни особых примет.

Откуда появился и куда исчез – не ясно. Мотивы убийства – поди разберись.

Я прохожу по саду, останавливаюсь у забора. Здесь мне придется подождать, пока охранники, осуществляющие очередной обход, проследуют в дальний конец центральной улицы.

Все вышло так, как я и планировал. Два охранника проходят мимо забора генеральского участка. Они вполголоса возмущаются растущими ценами, западными санкциями и наглым поведением проклятых заокеанских друзей.

Я дожидаюсь, пока стихнут шаги, преодолеваю забор и благополучно добираюсь до сторожки с опущенным шлагбаумом. Потом выбегаю за пределы охраняемой территории, ныряю в темноту обочины, останавливаюсь, втягиваю носом прохладный ночной воздух, по старой привычке оглядываюсь по сторонам.