– Скорее, пожалуйста, скорее, – торопила Лика таксиста.

– Опаздываете куда?

Нет, она не опаздывала. Михаил говорил, что работает допоздна, может и сутками не покидать мастерскую. А даже если и отправится домой – у нее есть ведь и домашний адрес, подъедет, дождется, расспросит.

Но беспокойство не отпускало Лику. Напротив, с каждым перекрестком и поворотом тревога делалась все сильнее.

– Подождите меня здесь, – Вронская протянула таксисту купюру и, поглядев на освещенные окна студии, заспешила к подъезду.

Она набрала номер квартиры, но дверь не открывалась.

«Понятно, у художника гости. Или, может, он заработался до такой степени, что не слышит ничего. Со мной такое тоже пару раз было. Что же делать?» – думала Лика, снова и снова набирая номер квартиры.

Внезапно дверь распахнулась, и из нее, беззаботно подпевая плееру, вышел подросток с флегматичной овчаркой на поводке.

Придерживая дверь, Лика замахала рукой таксисту:

– Идите сюда! Помогите мне, пожалуйста!

Идти одной в мастерскую Михаила в свете последних событий Лике не хотелось.

Грузный мужчина нехотя вылез из-за руля желтой «Волги», закрыл дверь ключом, поправил сползающую на глаза кепку. По направлению к подъезду он успел сделать всего один шаг. Потом двор наполнился собачьим лаем и истошными криками.

– Там! Скорее! Лайма человека нашла! Он весь в крови! – подросток вцепился в рукав таксиста и потянул его в сторону кустов.

Лика побежала за ними и вскрикнула. Художник лежал на спине, его рука зажимала рану на шее, и густая черная кровь струилась между пальцами.

– «Скорую» вызовите! – Лика толкнула застывшего таксиста и упала перед Михаилом на колени. – Кто? Кто это сделал?

Глаза Михаила скользнули по Лике. Он узнал ее, во взгляде мелькнуло удивление, но потом веки опустились.

В горле стоит комок. Надо говорить с ним. Это поможет, должно помочь. Пусть не умирает. Он будет жить долго…

– Михаил, сейчас врачи приедут, – глотая слезы, Лика взяла художника за руку. – Помните, вы мне говорили, что видели свет и тепло. И что должны нести все это людям. Потерпите немного. Чуть-чуть потерпите.

Губы художника шевельнулись. Морщась от боли, он выдохнул:

– Эдвард Мунк…

Потом его пальцы в Ликиной руке дрогнули. Лика посмотрела на грудь художника и, закусив губу, отвернулась. Он больше не дышал.

Сирена «Скорой помощи» зажгла в ее сердце надежду, но ненадолго.

– Пульса нет. Кровопотеря огромная, – сказала девушка в белом халате. – Милицию вызовите.

– Эх, вот что оно значит – женщина на корабле, – заворчал таксист. – Сейчас на полночи здесь застряну. А план кто делать будет?..

Голос таксиста доносился до Лики как сквозь плотный туман. Она смотрела, как тело Сомова накрывают белой простыней, и все никак не могла поверить, что нет больше красивого бородача, угощавшего ее кофе…

Длинные полутемные сырые коридоры. Многочисленные лязгающие металлические решетки. Как непривычно скованным наручниками запястьям. Руки затекли, их покалывают иголки боли. Идти бы так вечно.

Молодой милиционер остановился у тяжелой стальной двери с решетчатым окошком, зазвенел ключами.

Распахнув дверь камеры, он втолкнул Василия Михайловича внутрь, отщелкнул браслеты.

– Одиночка, – прошептал Бубнов, морщась от спертого, пахнущего мочой и хлоркой воздуха.

Он очень боялся, что попадет в битком набитую всяким сбродом камеру.

– Это пока одиночка, – милиционер бросил взгляд, полный нескрываемой ненависти. – Надеюсь, тебе, тварь, пожизненное не впаяют. Пойдешь на зону, а там таких, как ты, ой как не любят. Нам начальство все время вставляет: относитесь к обвиняемым и заключенным вежливо. И как к такой тварюге, как ты, нормально относиться?! Тоже мне, занятие придумал. Баб на кусочки резать. Слава Чикатило покоя не давала? Тварь…

Звук закрывающейся двери вызвал у Василия Михайловича панику. Он больше никогда отсюда не выйдет? Вот эта пара метров пространства с решеткой на небе и досками вместо кровати – навсегда? А как же лекции, студенты, книги и библиотеки? Ведь он не может без всего этого. В камере СИЗО он всего пару минут, а кажется, что всю жизнь, и страх и отчаяние парализуют мысли…

Его профессор опустился на нары и глубоко вздохнул. Как стыдно перед коллегами. Что они подумали, когда Василия Михайловича забрали прямо из академии?