Как кусочки мозаики, все сложилось после той статьи в газете. И то, что именно те репродукции Эдварда Мунка у нее в квартире лежали. На полке, за книгами. Мариночка никогда не проверяла, вытирается там пыль или нет. А как же не вытирать? Не надо, чтобы Марина пылью дышала. И ярлычок от набора ножей в ведре мусорном она нашла. Удивилась – ножей на кухне нет, только ярлычок.

Ах нет, не с этого начинать надо. Надо сказать: здравствуй, доченька. Всего только раз она ее видела. Роды тяжелые были, долгие. Врач по попке девочку похлопала и говорит: «Здоровенькая. Вон какая родинка большая, к счастью». Перед глазами все плыло, плача дочери не слышно. Открывается маленький ротик – а не слышно ничего. Собралась с силами, приподнялась, на ягодичку ее глянула и сознание потеряла. Там родинка была, как куриное яичко, овальная. Кончик надломан, и как капельки, маленькие брызги-родинки, как тот белок, что на кладбище она из яйца выпустила. А больше девочку она свою не видела. Молока не было, кормить не приносили. После похорон уже врачи сказали, что умерла. Как она плакала на ее могилке маленькой…

Когда фотографию в прокуратуре увидела, глазам своим не поверила. Край халата задернулся, и та же родинка, один в один, другой такой нет.

Убили ее девочку. Как больно. Не важно кто. Не важно за что. Мариночку не вернуть. Ничего она для своей доченьки не сделала. Молчало материнское сердце, не говорило, что жива она. Когда сказали, что ребеночек умер, у нее и сомнений никаких не возникло. Кара. Наказание. Ее крест. Он тяжелый. Два раза она ее оплакала, два раза теряла. И грех на душу взяла. Лжесвидетельствовала. Только бы никто не узнал про ее доченьку. Пусть помнят ее писательницей. Но не убийцей…

– Доченька, прости меня, – Наталья Александровна упала перед Мариной на колени и зарыдала. – Теперь ты все знаешь. Прости меня, умоляю. Это я на тебя беду навела. Молодая была, глупая, любила твоего отца, света белого не видела. Прости…

Он знал, что Марина не умерла. Любимые не умирают. Он ждал ее. Что бы ни происходило, его душа оставалась в прошлом, где счастье искупало и прощало боль. Сливались губы, ладони вспыхивали огнем, и только это имело смысл. И вот любимая вернулась.

Скорее обнять ее. Она так прекрасна…

Марина отшатнулась от протянутых рук. Потом, когда Саша хотел включить свет, коротко сказала:

– Не надо.

– Люблю тебя, – простонал Саша.

Зачем ему руки, если Марина не хочет, чтобы он ее обнял? Ему не хватает ее дыхания. Все, что в нем есть, принадлежит только Марине. Ее глаза так холодны. Льдинки. Он хочет в них замерзнуть. Лишь бы не расставаться…

– Прости, что я тогда удрал, – тихо сказал Саша. – Когда ты ушла на кухню, я взял твой ноутбук. Я знаю, милая, ты ненавидишь, когда за тобой шпионят. Я не шпионил. Ты всегда забываешь запускать антивирусные проги. Я просто хотел убедиться, что все в порядке. Тот файл был открыт, и… Все совпало. Мне Лера говорила про статью, и все совпало до мелочей, и я убеждал себя, что это может быть просто твоей книгой, и понимал, что это не книга… Не знаю, зачем ты убивала. И сейчас для меня это не имеет ровным счетом никакого значения. Я же говорил, что буду любить тебя любой. И люблю тебя. Но тогда, когда я все прочитал… Мне стало страшно. Прости. Я не должен был уходить. Когда телевизор сказал, что тебя нет, я не поверил. Ты всегда будешь со мной. Я знаю, ты не любила, когда про тебя сплетничают. Я защищал тебя. Правда. Не знаю, почему меня отпустили. Я признавался в твоих убийствах. Твой дневник исчез бы при несанкционированном доступе, его никто не прочитал бы, я уверен. И вот меня выпустили. Может, они поймали того, кто убил тебя? Но тебя нельзя убить, ведь правда? Ты же пришла. Ты вернулась. Можно, я никуда тебя не отпущу больше?

По щекам Марины заструились слезы. Саша хотел прижать ее к себе, но она вновь остановила его руки.

Он побежал в комнату, чтобы отыскать платок или салфетки.

Входная дверь хлопнула. В прихожей остался легкий запах ее духов.

– Я ненавижу тебя! Ты разрушила мою жизнь. Я больше никогда этого не позволю. Зачем ты здесь? Что тебе нужно? Что же ты молчишь, дрянь! Мне невыносимо плохо без тебя! Но я буду убивать тебя столько раз, сколько потребуется!

В динамике зазвучали женские крики и шум борьбы. Медлить нельзя было ни секунды.

Володя Седов кивнул в ответ на вопросительный взгляд командира спецподразделения. Тот взял рацию, и из припаркованного рядом микроавтобуса выпрыгнуло несколько людей в черных комбинезонах, почти незаметных в темной беззвездной ночи.

Через пять минут следователь защелкнул наручники на запястьях убийцы…

– Девчонки, случилось что?

Пашино лицо, показавшееся в дверях спальни, было заспанным и недоуменным.

– Все в порядке, – быстро сказала Лика, снимая куртку. – Это Катя, моя подруга. Иди спать, не обращай внимания.

Паша с сомнением посмотрел на гостью.

– Да какой тут сон? А почему она ревет в три ручья? Девушка, вы успокойтесь.

– Мне плохо! Я ненавижу ее! Она чудовище… – всхлипнула Катя, размазывая по лицу грим.

Лика втолкнула трясущуюся девушку в ванную.

– Быстро в душ. Помойся как следует. Оденешь мою одежду, я приготовлю, – распорядилась она. И, повернувшись к Паше, спросила: – Что людям при истерике дают?

Он пожал плечами. Водки или валерьянки – кому что нравится. Водки, правда, нет. А вот бутылочка красного вина оставалась.

– Поищи вино, – попросила Вронская и распахнула дверцу шкафа.

Рост у них со студенткой актерского факультета практически одинаковый, но в бедрах Катя чуть шире. Впрочем, вот та свободная клетчатая юбка до колен девушке будет в самый раз. И никаких белых свитеров. Только черный…

В Ликиной одежде, после бокала вина, Катя почувствовала себя значительно лучше…