Потом коротко взглянула на девчонку и уже совершенно серьезно закончила:

– Я носила белый халат, от меня и дома всегда пахло больницей, я часто дежурила по ночам, а ему, как оказалось, больше нравились черные кружева, французские духи и… свобода выбора.

Сделала паузу, а потом, совсем как взрослую подругу, попросила:

– А теперь объясни мне, зачем тебе это нужно было знать.

Маринка долго собиралась с мыслями и выдала, наконец:

– Я догадывалась. Он просто не любил вашу работу.

Ольга улыбнулась одними губами, а Маринка, заметив эту кривоватую улыбку, абсолютно уверенно заявила:

– Он вас просто ревновал, да! А вы ведь свою работу не поменяете, правда? Вот ему и пришлось уйти. Но, я думаю, он вас любит, очень любит.

Ольга встала, какое-то время смотрела на Маринку, склонив голову. Все понятно. Она хотела убедиться, что работа для нее, Ольги, важнее всего. Вот и убедилась таким простым способом. Не клятву же Гиппократа, в самом деле, с нее заново брать? Бедная, маленькая Маринка, еще и постаралась утешить: «он вас любит».

Ну, ладно. В конце концов, она так долго набиралась храбрости для этого вопроса.

– Когда-нибудь из тебя выйдет очень неплохой психолог, Маринка. Поступай после школы в мединститут! Хотя это совершенно не обязательно должно стать профессией…

Маринка посмотрела на нее сначала с затаенной болью – после школы? А оно наступит, это «после школы»?

И все-таки потом на лице сама собой расцвела улыбка. Ольга поняла: девочка и в самом деле верит каждому ее слову. И поняла, что очень хочет поплакать где-нибудь, где никто не увидит ее слез. Поплакать о бедной Маринке, о своей Наташке, об Андрее, который дорог несмотря ни на что, о себе, о Косте… Но нет такого места у Ольги Николаевны, нет…

Перед тем как выйти, Ольга наклонилась, поцеловала Маринку в бледный висок – так уж попало – и сказала девочке то, что та очень хотела услышать:

– А я и правда очень люблю свою работу. И тех, кого лечу, очень люблю…

Гена ходил к Маринке через день. Не потому, что не хотел – очень хотел, рвался к ней всей душой! Но мысль о том, что рассчитывать он отныне может только на собственные силы и астрономическую, по его понятиям, сумму должен набрать в невероятно, рекордно короткие сроки, – ведь грозная болезнь кредита не даст, – заставляла его работать с удвоенной силой. Он искал заказы, расписывал рейсы таким образом, чтобы это было суперрентабельно. Леша, ныне финансовый директор, а раньше, и прежде всего, лучший друг и верный соратник, почуял недоброе в этой вновь введенной «потогонной системе».

– Ген, всех денег не заработаем. Ты чего? Август кончается, в отпуск пора, ребятам надо отдохнуть.

Геннадию не хотелось до поры до времени рассказывать другу о болезни Марины, но, видимо, это время все-таки настало.

– Леша, купи у меня мой пакет акций.

– Давай, – с едва заметной иронией тут же согласился Алексей и полез в карман за бумажником. – Почем отдаешь?

Но шутить Гене совсем не хотелось:

– Очень скоро мне понадобятся тридцать тысяч долларов.

– Хорошие деньги, – серьезно ответил Алексей. – Когда нужны?

– Вчера.

Алексею тоже расхотелось шутить. Знал он Гену давно, не раз были в серьезных переделках, в бытность свою «водителями». Если нужны деньги – значит, нужны. Если не говорит зачем – тоже есть причина. Помощи не просит. А это почему?

– Своими силами хочешь обойтись?

– А иначе не получается.

– В чем дело-то? На выкуп похоже, уж ты меня прости. Что молчишь? Случилось что?

Гена посмотрел на друга: сам того не зная, Леха попал в точку. Выкуп. Только не у людей, с людьми бы как-нибудь, общими усилиями…

У Леши у самого двое, близнецы Петр и Павел, ему ли не понять.

– Маринка заболела моя. Острый лейкоз. Нужна операция за границей.

Алексей смотрел исподлобья, думал. А что думать? У него налички нет, все в деле. Генкину долю выкупить – опять же не за что. Кредит в банке? Связей таких нет, что их грузоперевозки – мелочь…

Впрочем, если задуматься, и сумма невелика. Но вот чтобы сейчас взять и достать из сейфа – нету.

– Гена, думать будем, – сказал Алексей. Больше пока он ничего сказать не мог. Гена и сам это знал.

Гена засунул через щель в двери руку, хлопнул ею страшно, как Кинг-Конг. Потом зашел сам. Маринка с улыбкой отложила книгу:

– Папа!

Геннадий вошел, сел на краешек кровати, обнял дочь. Долго они сидели молча, чувствуя родное тепло друг друга. Отец спросил:

– Ну, как ты, котенок?

Маринка пожала плечами:

– Знаешь, я почти полдня как будто здорова, а вечером опять температура поднимается.

Маринка вздохнула – ей отца было жаль чуть ли не больше себя: вон как рубашка вспотела, круги синие под глазами.