Работа на капиталистов отнимает у меня большую часть времени, а личной жизни без определенной свободы, как известно, не бывает.

Значит – не бывает…

Женька выходила замуж в октябре. В Минске стояло короткое бабье лето и, возвращаясь по залитым солнцам улицам домой из Загса, Женька радовалась: «Успели до дождей!»

Невеста была без фаты, в платье из серебристой ткани, но зато в роскошном белом пиджаке. Сиреневые, розовые и белые астры в ее руках были похожи на забавного разноцветного ежика – Женька держала их за самые головки.

Выскочив из такси, стали фотографироваться у дома Женькиных родителей. Сережа оторвал один из шариков с машины, Женька взяла его в руку и как-то особенно ласково улыбнулась мне. Она помахала мне рукой с шариком, и я поняла, что она вспомнила мою любимую детскую историю… и в этот миг щелкнул фотоаппарат.

У меня есть эта фотография. Если бы не облетевшие деревья, можно было бы подумать, что на дворе май.

После ее замужества наши встречи не стали реже. Чаще я приезжала в Минск: им с Сережей трудно было вырываться вдвоем. Я полюбила этот город – и зимой, и летом очень чистый, нешумный, малолюдный в сравнении с Питером. Молодожены водили меня по городу, показывали достопримечательности: Красный костел святых Симона и Елены, Троицкое предместье… Вечером, уже дома, произошел смешной инцидент.

– Ну что, запомнилось тебе что-нибудь, Ася? Целый день колесили… – спросил Сережа.

– Да я, наверное, уже не заблужусь в Минске. Все понравилось, хорошо у вас.

– А что особенно? – не унимался Сережа.

Не знаю, какого ответа он от меня ждал. Архитектурой Минск потрясти меня, как ни жаль, не смог.

– Знаете, что меня поразило больше всего?

– Прямо уж поразило?

– Да. Грустный Ленин. Самый грустный, какого я когда-нибудь видела.

Повисла пауза. Не засмеяться, глядя на обескураженные лица моих друзей, я не могла.

– Анна, Бог с тобой, какой еще грустный Ленин? – выговорила Женька.

– Ну, как же! Сидит на площади, задумался. Вокруг народ, кто на скрипке, кто так стоит…

Как они смеялись! А потом наперебой объясняли, что это Якуб Колас, классик национальной литературы, что, слава Богу, недоразумение выяснилось так скоро, а то весть о печальном вожде мирового пролетариата уехала бы вместе со мной в Питер, а там людская молва понесла бы ее дальше…

Целый месяц я жила воспоминаниями о той моей поездке. Вспоминала все слова, сказанные мне Сережей, все самые неважные, самые незначительные. Я, которая казалась себе многомудрой, разочарованной в жизни и мужчинах дамой, перебирала в памяти все его добродушные комплименты, все невзначай брошенные взгляды. Но главное – в моей «сокровищнице» была фраза, которую я не променяла бы ни на какое самое цветистое признание в любви, даже если бы с этим признанием ко мне разбежался сам Ален Делон.

Мы сидели вечером за кухонным столом, пили сухое вино. Женька очень смешно рассказывала, как она проводила международную полиграфическую выставку и в последний день перед открытием лихорадочно исправляла грамматические ошибки, которые обнаружила в великом множестве на громадных транспарантах. Как пьющий художник важно объяснял ей, что умеющий рисовать писать не должен, а обратная идиома у него никак не получалась, потому что с ударением в слове «писать» у его подсознательно возникли проблемы…

Женька рассказывала, я смеялась, а Сережа, томный, разомлевший от вкусного ужина, легкого вина, общества приятных женщин, вдруг сказал: «А жалко, что я не живу в Объединенных Эмиратах». «Да, там тепло», – сказала я. «Там богато, там нефть!» – добавила Женька. «Там я завел бы себе гарем», – важно изрек Сережа. Мы покатились со смеху. Для молодожена это было лихо, но, слава Богу, у Женьки с чувством юмора все нормально, поэтому она спросила своего размечтавшегося мужа: «А нам-то с Асей в твоем гареме место найдется?» – «Так мне больше никто и не нужен», – успокоил жену Сергей.

Промаявшись несколько дней, я пошла на ужасный с точки зрения собственной морали поступок. Купив билет в оба конца, я поехала в город моей безответной любви. Приехала рано утром, но кралась по улицам города «аки тать в нощи»: ехала троллейбусом, в метро не спускалась – там можно встретить Женьку, а предстать пред ее светлые очи во всей красе… Скорее я дала бы обрить себя наголо. Женька, Женька, прости меня!

Я ехала в детскую клиническую больницу. Я уже знала, как ее найти: Сережа в тот мой приезд махнул рукой влево от проспекта, по которому мы ехали к ним домой.

Впрочем, найти больницу было половиной дела, а вот пробраться в отделение реанимации оказалось задачей посложнее.

Судьба избавила меня от этого испытания. Пока я осмысливала возможные варианты незаметного проникновения туда, где работает мой любимый доктор, к подъезду с надписью «Приемный покой» подъехала газель с красным крестом, и из нее выбрался… Сережа. Выбрался – потому что он, такой высокий, очень странно согнулся в три погибели, неся на руках маленького человека. Никогда раньше я не видела, чтобы можно было обнимать дитя, прикрывая его спиной, плечами, даже головой…