Он называл меня не Асенька, а Осенька – от слова осень. Наверное потому, что я часто грущу. Мне нравилось. И все вокруг говорили, что мы прекрасная пара. Правда, когда мы бывали вместе в гостях, я не ловила себя на том, что все время хочу сидеть с ним рядом, касаться его руки и чтобы он обнимал меня за плечи…

Саша не спешил с предложением, а я не настаивала на оформлении наших отношений хотя бы потому, что, несмотря на близость, возникшую между нами, я так до конца и не определилась в своих чувствах. Просто, наверное, начала понемногу привыкать к тому, что со мной рядом красивый, добрый, неглупый молодой человек, которому небезразлична не только моя наружность… Все было как будто хорошо, и все же было что-то «недо…» в наших отношениях. Иногда я сама казалась себе настоящим чудовищем, холодным, бесчувственным, но милостиво принимающим знаки внимания; иногда – несчастнейшим существом на свете, никем не понятым, никем не оцененным; иногда хотела разорвать эту полулюбовную связь, но чаще всего думала о Саше как о единственном спасении от самой себя. Три года мы разбирались друг в друге, а каждый – в себе…

Все решилось само собой, когда я почувствовала, что беременна. Первым делом я сообщила об этом не Саше, как нужно было бы, – я кинулась звонить Женьке.

– Ася, Анна, с ума сойти! – Женька кричала в трубку что-то радостное и нечленораздельное. – А сколько ей уже?

– Кому ей – беременности? – грубовато осведомилась я.

– Девочке, – растерянно уточнила Женька. И я вдруг поняла, что она плачет.

И тоже заплакала. Я плакала не оттого, что мне предстояло сообщить отцу моего ребенка о его скором появлении на свет, а потом ждать его высочайшего мужского решения. И не потому, что вне зависимости от этого решения, я буду рожать от полулюбимого мужчины, а от любимого не рожу никогда. И не потому, что просто боюсь всего этого…

Я заплакала после этого простого, теплого слова «девочка». То, как произнесла его Женька, было невыносимо. Она, конечно, хотела ребенка, наверное, девочку. А ребенка у Женьки не было, у нее был только Сережа.

…А у меня был Саша. Он поступил по-мужски, и уже назавтра мы отправились в ЗАГС. Нас обещали расписать через два месяца. Мою маленькую девочку никто и не заметит. О ней будем знать только мы четверо: я, Женька, Саша и Сережа. В том, что она сразу рассказала обо всем Сереже, я не сомневалась.

…Единственный раз мы отмечали наш день рождения, а заодно и наше с Сашей новоселье вчетвером. Моя аристократичная свекровь сделала царский жест – разменяла свою шикарную квартиру в «старом фонде» на очень неравнозначные две. Худший вариант достался нам, но мы в обиде не были, напротив…

Я, уже основательно беременная, куксилась в своем широком платье, в своем широком кресле с бокалом красного виноградного сока в руках.

Сережа присел возле меня на ковер, погладил ласково по руке и сказал:

– На УЗИ разглядели что-нибудь?

– Девчонка, – ответил за меня мой муж, пытавшийся настроить свою гитару в другом углу комнаты.

– Странно. Говорят, девочки всю мамину красоту забирают, а я тебя, по-моему, никогда красивее не видел.

Я в тот вечер была на слезе, поэтому тут же разнюнилась:

– Да неужели? Я без этих пятен была бледновата? Широкий нос меня очень украшает? Ты вообще раньше-то меня видел, Сереж? Гоген, вот кто бы меня оценил…

Сережа улыбнулся, вернулся к Женьке, обнял ее за плечи.

– За вас, девочки, – сказала моя подруга.

До сих пор помню коктейль, который я выпила за Женькин тост: слезы с виноградным соком, один к ста…

Впрочем, идиллии не было – ни в моей семье, ни в Женькиной. С ее слов знаю, что в первые годы семейной жизни слово «развод» было очень часто употребляемым в их семейной лексике. Причин было множество: Сережу раздражали Женькины частые командировки, а особенно – поклонники, которые ее, замужнюю, одолевали пуще прежнего. «Ну придай своему чарующему голосу пару-тройку хриплых нот, – язвительно советовал он ей, – чтобы они не думали, что ты уж так неотразима». Женька смеялась, втайне радуясь, что ее по-настоящему красивый муж так ревнует ее. А ему чаще всего было не до смеха: на Женькиной визитке значился и их домашний телефон, мужские голоса частенько звонили домой… Не знаю, не хочу думать, что Женька всерьез могла изменить своему Сереже, но не нравиться она не могла. «Это непрофессионально!» – дерзко заявляла она иногда. И хорошо, что Сережа при этом не присутствовал.

Иногда разводом шантажировала Женька. Сережа много курил – «снимал стресс», как он выражался, а Женька видела в этой вредной привычке целую философию. «Ну, оставь меня вдовой, оставь. Ни ребенка, ни котенка, кому я нужна? Ты же эгоист, тебе все равно, что потом со мной будет…»

«Если я не буду курить, я буду пить. Выбирай», – в пылу полемики однажды заявил Сережа, чем поверг Женьку в еще больший шок. Позже она признавалась мне, что на его месте, наверное, пила бы не просыхая…

Я, в силу своего вялого темперамента, редко устраивала своему супругу сцены, хотя причин для этого тоже было немало. Эгоизм, который во время нашего долгого романа как-то не бросался в глаза, в совместной жизни стал очень заметен.

И неважно даже – мне, по крайней мере, – что Саша не проявлял особого трепета по отношению к моим «беременным» прихотям и капризам. Гораздо неприятнее для меня было то, что к не родившемуся еще (но так любимому мной) ребенку он ухитрялся проявлять столь же беззаботное равнодушие.

Мой уход в декрет, совпавший с ремонтом нашей новой, но очень старой квартирки, сильно подорвал благосостояние молодой семьи. Жить в долг я к своим почти тридцати не научилась, а накопления подходили к концу.