Вот Саша, так похожий на мою любовь, и стал такой куклой для меня. И я наигралась? Плохое слово, так похожее на правду. И это значит, я не права.

Но повседневность затягивает раны. И маленькая девочка, растущая рядом и, несмотря ни на что, радующая каждым шагом и каждым движением, становится твоим главным врачом. Главным…

Какие быстрые года после тридцати! Вот уже моя Женька рассказывает мне о новостях в детском саду, вот моя мама, свежеиспеченная пенсионерка, свободная от других проблем, кроме меня, расспрашивает, как маленькую, как я себя вела на работе.

– Не вагоны же ты у себя в банке разгружаешь, в самом деле. До отпуска ведь не дотянешь, упадешь где-нибудь. Я уже забыла, как ты улыбаешься.

– Не обращай внимания. Сегодня к шефу важные гости приходили, очень много улыбалась. Один немец заладил: «Лореляй, Лореляй…» А я ему: «Данке…» Чуть дождалась, когда в машину села. Сразу – рот подковкой. Так и отдыхала всю дорогу до самого дома.

– Чего в Минск не съездишь? Не зовут? Когда ты Женьку последний раз видела?

– Видела давно, а слышала в среду.

– Как они там?

– Кошку завели. Басей назвали, говорят, в честь меня – она дымчатая, глазастая.

Я все-таки дотянула до отпуска, вопреки мрачным прогнозам моей мамы, и, взяв с собой дочку, поехала в Минск на пару дней.

Нас встретил Сережа. Моя коммуникабельная дочь, конечно, не помнила его, но познакомилась вновь с удовольствием. Не очень-то привычная к мужскому обществу, вела себя отменно. Видимо, решив поразить нового дядю воспитанностью, важно спросила:

– Как ваше здоровье?

Сережа от неожиданности серьезно ответил:

– Благодарю, не жалуюсь.

Я засмеялась:

– Ну что, доктор, дождался?

– А вы-то все хорошеете, Анна Дмитриевна.

– Да, стараюсь. Хочу, чтобы через десять лет меня принимали за Женькину сестру.

– Что мама, не скучает на пенсии?

– Нет, мы разве дадим поскучать. Мне кажется, она даже помолодела. По крайней мере, с новой силой чувствует себя моей мамой. Бабушкой-то она давно стала, а вот мамой – как в первый раз. А я иногда чувствую себя девочкой, ста-аренькой такой девочкой…

– Женькины старики тоже на пенсии, так у нее обратная картина: она заявляет, что у нее теперь трое детей. Третий – я, ты поняла, да?

Привычная смена станций коротенького минского метро, десять минут, и вот уже «калi ласка, пакiньце вагоны…» Открыла Женька с кошкой на плече.

– Знакомьтесь, кто еще не знаком.

Женька-маленькая, конечно, потянулась к кошке.

Я обняла Женьку, почувствовав вдруг, как она похудела. Но в тот момент я этому значения не придала.

Стол уже был накрыт, весело расселись по местам. Я с тихой радостью наблюдала, как общаются «старые друзья» – Сережа и моя девочка. О чем они говорили вполголоса на кухне? Что обсуждали возле телевизора? Почему вместе пошли в магазин? Им было явно хорошо вместе, этой парочке, несмотря на то, что Сережу вполне можно было бы измерять в «Женьках»: две с половиной Женьки…

– Жень, ты чего такая бледная? Или мне кажется?

– Не кажется, Ася.

Что-то в ее голосе меня насторожило.

– Что случилось, Женька?

– Заболела я, Ася.

– Как?

– Плохо заболела.

«Не буду грузить тебя терминологией…» – вспомнила я.

– Подожди, подожди, что значит плохо?!

– Хорошо вообще редко болеют. А я – совсем плохо.

Как-то очень холодно стало – от горла до пяток, только кровь забилась в висках…

– Ты скажешь мне что-нибудь или нет?

Женька молча покачала головой.

Мы всегда болели одними и теми же болезнями, это было даже странно – ведь мы не близнецы… Помню, в восьмом классе половину зимних каникул провалялись в больнице с почками: лежа на снегу, смотрели, две здоровенные дурищи, на звезды. Недолечили, видно, до конца ни ее, ни меня, потому что время от времени почки давали о себе знать.

Я на нервной почве маялась желудком, и Женька тоже жаловалась на гастрит. В общем, все это было переживаемо. О «плохом» как-то не думалось. Женька, Женька, моя легкая, веселая, моя жизнерадостная Женька…

– Анна, не плачь, мои похороны не завтра.

– Ты еще ерничаешь…

– А что ты предлагаешь мне делать? Ну что?

– Неужели нельзя совсем ничего сделать? Хоть попытаться?

– Можно. Можно отодвинуть дату, так сказать, недели на две.

– Невозможно с тобой разговаривать. Как ты можешь шутить еще на эту тему?

– По-твоему, я шучу?

Какие, к черту, шутки. Я смотрела на нее во все глаза. Нет, нет, не может быть! Женька, это же моя прежняя Женька, только бледноватая, в самом деле, и худенькая.