На мосту через Свислочь Соколова остановил патруль фельджандармерии. Проверили документы, командировочное предписание. Все бумаги на имя Карла фон Зейдлица были сработаны идеально, и никаких подозрений Соколов у патруля не вызвал.

В Минске наступил теплый летний вечер. У ветхих деревянных заборов играли в пыли две шелудивые псины, важно вышагивали куры. Искрилась на солнце река. Какая-то женщина полоскала в ней белье. Мальчишки с криками гоняли на пустыре набитый тряпками «мяч». «Странно видеть такие мирные картины в дни войны, — подумал Владимир, поднимаясь вверх по переулку. — И странно таскать на себе эту форму», — усмехнулся он покосившись на свои немецкие погоны.

Закат красиво озарял домик Михаила Ивановича. Оглянувшись по сторонам и убедившись в том, что переулок пуст, Соколов постучал в дверь. Никто не отзывался. Наверное, хозяин отлучился куда-нибудь. «Хорошо, что он предупредил, где прячет запасной ключ», — подумал капитан, вынимая из щели в крыльце ключ и вставляя его в замочную скважину.

В доме было очень тихо. Только ходики тикали на кухне, отсчитывая время.

Почему-то Владимиру стало не по себе от этой тишины. Он бесшумно двинулся в глубь дома, на всякий случай расстегнув кобуру «Вальтера».

Но хозяин уже не нуждался в защите. Он лежал на своей кровати, глядя в потолок расширенными от ужаса глазами. Михаила Ивановича задушили.

Холодея от страшного предчувствия, Соколов быстро взбежал на чердак. И увидел лейтенанта Антона Денисеню, распростертого на окровавленной постели. В отличие от искаженного страхом и болью лица хозяина явки, лицо Антона и после смерти было жестким, нацеленным на бой. Да и встретил свою гибель он с оружием в руках — пальцы Денисени стискивали рукоятку «Парабеллума», а здоровая нога свешивалась с кровати, словно в последний миг жизни он пытался встать…

По лестнице загрохотали шаги. Сам не сознавая, что делает, Соколов рванул из кобуры пистолет. Будь это немцы, он выпустил бы в них всю обойму не раздумывая… Но на чердак поднялись Чёткин и Плескачевский.

— Антон… — негромко, с болью произнес Константин, сжимая кулаки. На глазах молодого офицера блеснули слезы.

«Они были друзьями», — вспомнил Соколов и положил ладонь на плечо Плескачевского:

— Мы отплатим за него, Костя.

Между тем Чёткин быстро, умело осматривал место происшествия. Указал пальцем на глубокую рану на шее Денисени:

— Ножевая. Это специальные ножи с пружиной — нажимаешь на кнопку, и лезвие со страшной силой летит вперед… После смерти Антона лезвие вынули из раны.

— Антон услышал возню внизу, крик хозяина, и схватился за оружие, — медленно проговорил Соколов. — Кобура лежала на стуле, и он не сразу до нее дотянулся. Даже попытался встать, не опираясь на раненую ногу…

— Но выстрелить не успел, — договорил Чёткин хмуро. — Все патроны в обойме.

Тела погибших перенесли в подвал дома.

Уже после десяти вечера вернулись из города Крутиков и Рихтер. Офицеры рассказали им, что произошло в их отсутствие.

— Какие будут соображения? — спросил Владимир, когда пятеро разведчиков уселись за столом в кухне.

— Вариант первый — явку раскрыли немцы, — начал, как младший по званию, Плескачевский. — Но в таком случае почему они не оставили здесь засаду? И почему Антон был убит каким-то странным ножом, а хозяин — задушен? Это совсем не похоже на фашистов. Полагаю, что дом подвергся нападению грабителей. Сейчас в Минске паника, темные личности думают о том, как бы под шумок набить карманы и улепетнуть вместе с немцами.

— Непохоже, — возразил Крутиков, — в таком случае дом был бы перевернут вверх дном. Но ни ценности, ни деньги не тронуты. В комоде хозяина — и советские червонцы, и оккупационные бумажки, и карточки на продукты. Одежда тоже цела… Да и «Парабеллум» у Антона не забрали.

— Вариант второй, — продолжал Плескачевский, — немцы специально обставили все именно так, чтобы мы подумали на бандитов. А когда убедятся, что мы успокоились, решат взять нас тепленькими.

— Слишком хитро, — усомнился Чёткин, — немцы не такие умные, как ты думаешь.

— Ну, немцы разные бывают, — нахмурился Рихтер. — Я попросил бы не обобщать.

— Да о тебе, старлей, речь не идет. Речь о том, что с чего бы это немцы, которым в Минске осталось три-четыре дня сидеть, вдруг станут играть в такие тонкие игры?.. Их методы — покрошить всех из «шмайссеров», полквартала взять в заложники, остальные полквартала — в гестапо. Дешево и сердито.

— Тут ты не совсем прав, Коля, — возразил Соколов, — немецкие спецслужбы действительно могут действовать и грубо, топорно, наподобие того, как ты только что сказал, а могут и поиграть в такое, до чего дойдешь, может быть, полгода спустя, и то если повезет или кто подскажет… Но вот то, что накануне своего бегства они вряд ли стали бы затевать что-то изощренное, — это очень верно подмечено.