— И в руках и в сердце?

— Больше всего в сердце… Да и руки не пустые…

И вот уже мешок Леся лежит под столом, а на столе красуются колосья, метелки, коробочки, пакетики, кукурузные початки и свекла.

— Еще даже теплый, — Михайло Гнатович взвешивает на ладони початок.

— А его Лесь Иванович всю дорогу яровизировал… плечами, — шутит Сенчук, но Побережник почему-то обижается.

— Ты, Микола, не больно подымай меня на смех, а то ей-богу затоскуешь тут в райкоме. Есть у меня такое слово.

— Что же это за слово, Лесь Иванович? — спрашивает Чернега. — Ну и свекла! Золото, а не свекла, так и отдает сахаром! — расхваливает он Лесево сокровище, незаметно поглядывая на Леся.

— Михайло Гнатович! И я точнехонько такие же слова говорил! — обрадовался Лесь. — А Микола к свекле как элемент отнесся. Вы ему по-партийному прикажите подтянуться.

— Слышишь, Микола Панасович, — подтянуться!

— Есть подтянуться.

— Вот то-то! А ты думал отвертеться шуточкой, — удовлетворенно проговорил Лесь. — Для чего тогда было посылать человека в поездку? Ты не сердись, Микола, тебе еще надо подучиться, я тебе правильную самокритику говорю.

— А это просо не будем сеять! — замечает Михайло Гнатович, разглядывая розовый бисер семян.

— Почему? — удивляется Лесь. — Такое славное и блестит, как самоцвет.

— Этот самоцвет не для наших почв с повышенной кислотностью. У нас лучше родится «местное» номер два или «подолянское» двадцать четыре — двести семьдесят восемь.

— Подумать, такое мелкое просо, а такой большой номер у него! Запишу, чтоб не высеялось из головы! — Лесь вынимает из кармана блокнот и, как первоклассник, тщательно расставляет на страничке широкие буквы.

— А ты, Мариечка, какую кукурузу посеешь? Кремнистую?

— Нет, Михайло Гнатович, наверно «харьковскую». Нам бы на агрономических курсах подучиться.

— А еще чего хочешь?

— Еще? В заочный техникум по сельскому хозяйству поступить и завести в Гринявке электричество. В тех селах, где мы были, так славно! Вечером там небо словно двухэтажное: на первом этаже электрические звезды, а на втором — простые.

— Не многого ли захотела, девушка? У нас сам граф Грифель носился, возился с электричеством, да и прогорел на нем. Так и не дождался двухэтажного неба.

— Так то граф Грифель, а то мы, народ, — Микола Сенчук даже встал, произнося эти слова. — Захотим — так осветим первое небо, что второму завидно станет!

— Захотеть — отчего ж не захотеть. А как ты его выстроишь?

— По методу народной стройки, — подсказал Чернега. — А в вашем селе не так уж и трудно поставить электростанцию.

— Вас послушаешь — сердце радуется! — Побережник придвинулся поближе к Чернеге.

— Видите Черемош? — Михайло Гнатович показал на карту, и все собрались вокруг нее. — Вот от него идет рукав.

— Теперь он сухой, только в паводок оживает, — проговорила Ксеня Дзвиняч.

— Стало быть, наша задача — оживить, вдохнуть в него силу на круглый год, навеки.

— Выходит, прокопать?

— Углубить. Неподалеку от луга запрудить, поставить турбину, и вода Черемоша наполнит весельем, сияньем света и улицы, и колхозные постройки, и хаты, и небеса.

— Светло будет, как в городе! — с увлечением проговорила Мариечка.

И, словно утверждая мечту гуцулов, торжественно зазвучал гимн.

— Москва одобряет гуцульские надежды, — сказал Микола Сенчук и встал «смирно», по-военному.

Теперь на высокой полонине утро начинается торжественным пением.

В зимарке у очага стоят Марьян Букачук, Иван Микитей, милиционеры Борис Дубенко и Богдан Гомин и несколько пастухов. Приемник умолкает, и гуцулы усаживаются в тесный кружок у очага.

— Так расскажи, Василь, как тебя принимали в комсомол, — допытывается старый Марьян, и его борода снежком мелькает над костром.

— Говорят мне из президиума: «Василь Букачук, расскажи нам биограф!» — с достоинством начинает Василь.

— Где граф? Да чтоб он туманом в глухом ущелье развеялся! — возмутился Марьян.

— Не «где граф», а биограф. Жизнь мою, значит!

— Твою?

— Да уж не графскую же!

— Да что ж у тебя за жизнь такая, чтоб о ней рассказывать?

— А я про вашу рассказал.

— Про мою? И про нее нечего рассказывать: как родился человек в гре, так и съела беда все его годы.