— Всадники повернули к Черемошу, а пешие — на леваду. Нам бы сейчас коней быстрых, перехватили бы их за рекой.

— Надо бежать на леваду, — выпрямляясь, проговорил Василь.

Напряженные фигуры гуцулов замелькали меж занесенных снегом деревьев.

На бугре неясно проступили очертания низенькой церковки, погоста. Под прикрытие его спешат Наремба, Палайда и Верыга.

— Штефан, защищай наши души! — заметив погоню, со страхом зашептал Палайда.

— А что, моя шкура дешевле вашей? Поглупей себя нашли?

— Ты, Штефан, умеешь и в темноте стрелять… За острый глаз и твердую руку награжден. И ноги у тебя помоложе. А мы что? — хнычет Наремба.

— Не хитрите. Встречайте дружней. Их только двое! Остановились. — Верыга обернулся, выстрелил.

— Хоть бы схорониться за ограду, до погоста бы добраться! — вздыхает Палайда.

— До погоста еще доберетесь! — Верыга проговорил это так зловеще, что Палайда и Наремба переглянулись.

— Задержи их, Штефан, пока мы до ворот добежим, — хнычет Палайда, неумело отстреливаясь от погони. — Богом молю тебя!

— Хоть чертом — не поможет.

— Над нами пули жужжат. Добычу ищут. Помоги, Штефан! Ввек не забуду. Штефан, один уже отстал. Помоги! Ввек не забуду, — у Нарембы трясется голова.

— А я чтобы век в земле гнил? Ложитесь на снег…

Верыга презрительно кривится.

— Ложись первый! И защищай нас!

Наремба и Палайда дружно толкнули Верыгу; он упал на землю, а кулаки тем временем из последних сил помчались к погосту.

Верыга с трудом поднялся, прихрамывая пробежал немного, застонал. Дрожащими руками пустил пулю вдогонку кулакам и обернулся навстречу Василию Букачуку, который бежал уже впереди Ивана.

Почти одновременно сверкнули два огонька, и Верыга, оставляя позади себя темный след, попятился и пятился до тех пор, пока не уперся спиной в церковную ограду.

Василь повернулся и пошел навстречу Ивану.

— Конец? — спросил тот.

— Собаке собачья смерть.

— Посмотрим?

— Не на кого. Пойдем. Нас люди ждут, — и Василь решительно направился в село.

…Собрание продолжается.

— Люди добрые, так кто после Ксени Дзвиняч?

— Теперь мы все хотим первыми записаться, — решительно поднялся Юрий Заринчук.

— Все хотим первыми! — горячо поддержал его Лесь Побережник.

— Пусть будет так! — согласился Марьян Букачук.

— Да как же это сделать? — вслух недоумевает дед Савва.

— А вот как! — неожиданно поднялся Дмитро Стецюк, и люди увидели у него в руках вырезанный из бумаги круг. — Вот тут все и подпишемся.

— Отец, как вам не совестно! — Настечка вспыхнула и стала пробираться к отцу.

— И придумает же человек!.. Круг какой-то!

— А чего там! — поддержал Стецюка Юстин Рымарь и нагнулся к своей Василине. — Все подпишемся, все будем первые, а у врагов от этого круга голова закружится. Я всегда говорил, что Стецюк умная голова.

— Ну, как мой список? — спрашивает Стецюк, подавая Сенчуку свой круг.

Микола Панасович, обведя собрание лукавым взглядом, тихо задает вопрос:

— Люди добрые, а не удивит это изобретение гуцулов из других сел?

— И верно, может удивить! — отозвались из зала, и раздался смех.

— И я так думаю… Кто плохо знает дорогу, тот кружным путем идет, — и он очертил круг над бумагой Стецюка. — А кто знает дорогу хорошо, тот идет прямо. Так, может, составим прямой список?

Слова Сенчука покрывают смех и аплодисменты, и собравшиеся начинают подходить к сцене. Одним из первых склоняется над столом и Юстин Рымарь. Торжественно обмакнув перо, поставил на бумаге три крестика, отстранился, еще раз глянул на свое чистописание и возгордился.

— Юстин, ты где подписался? — теребит его за киптарик Василина.

— Где лучше всего написано, там и есть моя подпись.

— Посредине? — присматривается Василина.

— Где там посредине! Первым стою!

— Так пошли, Юстин, домой. Может, наша лошадка уже…

— Ты, Василина, одна иди. Я еще с людьми посижу.

— Юстин, есть у тебя голова на плечах? А что, если кобылка ожеребится?

— Тогда ты первая увидишь жеребеночка. Пусть уж тебе выпадет такая честь.

— Ты что — переменился или подменили тебя? — Василина широко раскрыла глаза. — Или кони на Гуцульщине больше не в цене?

…На следующую ночь в хату Ксени Дзвиняч ворвались Бундзяк, Качмала и Вацеба. Бундзяк первый навел оружие на застывших у стола женщину и ребенка.

— Значит, первой записалась? — Бундзяк скрипнул зубами, словно они у него выкрашивались. — Захотелось на том свете в самой черной смоле захлебнуться?

— Чтоб она вам еще на этом горло залила!

— Так ты еще голос подаешь? — Бундзяк ударил Ксеню дулом пистолета в грудь. Блузка у женщины набрякла кровью.

— Мамочка, родная! — вскрикнула Калина и, дрожа, еще теснее прижалась к матери.